Над Родиной, над бездной

Но, даже падая с карнизов,

Шагая в заревах огня,

Я принимал судьбу как вызов,

Как крест, врастающий в меня.

И может быть, средь чёрной лени,

Пройдя негожие места,

Для Бога я хранил колени,

Для Чаши я хранил уста…

Мир не так уж тёмен

Мир не так уж тёмен, как казалось…

Ночь не смерть, усердствует свеча.

Сединою выстрадана жалость

На висках пропойцы-палача.

Женщина моя на всё готова,

Дом стоит, стихает снегопад;

И посредством истинного слова,

Как всегда, преобразился гад.

Этот мир уж очень, очень светел,

Не видать звезды или огня —

Я боюсь, что ангел не заметил

Вот такого

светлого

меня…

Мир не тёмен, тьма внутри и сбоку,

Посвети мне, я сойду во тьму.

Шаткие ступени – это к Богу,

И обледеневшие – к Нему.

Я сойду – там свет уже не нужен,

Ты свети, а я иду, иду,

Падаю, лечу, обезоружен

И подхвачен прямо на ходу…

Ты и я

Светлане

Мы познакомились в котельной,

где я служил как истопник,

и труд мой был почти бесцельный —

к такому я давно привык.

Я кланялся своим лопатам,

крепил выносливость углём

и сочинял отборным матом

стихи о будущем своём.

А ты без жалости и страха

вошла в мой мир углей и грёз,

как комсомолка в штаб гестапо,

как дочь кулацкая в колхоз.

Ни недостатка, ни излишка

в тебе не видел я ничуть.

Твоя мальчишеская стрижка

легко склонилась мне на грудь.

Мои стихи тебя пленили,

сковали, бедную, навек.

Вот так с тобою поступили

один поэт и человек.

Разговор Сугробова с Январцевым

I

Январцев, друг, хоть ты и не еврей,

А топчешься на русском перекрёстке.

Ты не устал от этих январей,

Роняющих рождественские блёстки?

От сладкой предпасхальной немоты,

Стояния с зажжёнными свечами?

От встреч нежданных с возгласами «Ты!»,

От столкновений с чуждыми плечами?

От этой восхитительной страны,

Где благовест тревожнее набата,

Где речь об объявлении войны

Из доходяги делает солдата?

Ты не устал от этих пустырей,

Что поросли быльём дикорастущим

И вовсе не дождутся косарей

Ни в этом веке, ни в ином, грядущем?

II

Я не устал.

Простором мысли и восторгом веры.

Саженью измеряется пустырь,

Но не нужны просторам землемеры.

Владею всем, что выдал мне Господь:

Землёй и синевой небесной тверди

И той водой, что превращает плоть

В творение, не знающее смерти.