Шапка и другие рассказы

Бригадир дал мне черпак и приказал снимать мутную пену при первом появлении. Я добился прозрачности. Тогда Иванович бросил в ведро пять больших луковиц в шелухе, сыпанул пакет перца горошком и несколько листов лаврушки. Сидеть возле ведра с ароматным бульоном было лучше, чем таскать полутуши, однозначно.

Я поймал взгляд Калинина – он как-то необычно кромсал на ящике, укрытом «Правдой», четыре, а может пять батонов, и подмигнул мне, странно улыбаясь при этом…

VIII

«Ну что, давай, консерватория!» – сказал Василий Иванович, убедившись, что бульон будет.

Феликс и ещё один парень, с виду тщедушный, но полутуши он таскал лихо, уже сдали фартуки и были в своей одежде – Феликс в куртке, а Веня, так звали паренька, в тёмном пальто. Ребята встали рядом, Феликс откинул свои кудри и произнёс высоким голосом будто конферансье: «Джузеппе Верди. «Дон Карлос». Dio, che nell’alma infondere».

И вот это infondere он сказал так, будто перед ним был не Калиныч с батоном на газете, а партер Ла Скала, весь в смокингах, декольте и бриллиантах, ну, и за спиной сидел в напряжении огромный симфонический оркестр.

«Дон Карлос – Виргиниюс Петрашкявичюс, будущий народный артист Литовской ССР», улыбнулся Феликс. Виргиниюс подхватил: «Родриго – прославленный баритон Социалистической оперы Феликс Балогов».

Они запели, да как! Я обомлел.

IX

Сидя у ведра с булькающим наваристым бульоном, я не ожидал от этой ночи на хладокомбинате более ничего, но, чтобы услышать роскошный дуэт, созданный гениальным Верди сто лет назад, который потом, годы спустя, я слушал в оперном зале – это не укладывалось в голове!

Голоса ребят были чисты и стройны:

«Дадим мы клятву:

и жизнь, и смерть

разделим вместе!»

Веня брал невероятной высоты чистые ноты и делал это спокойно и естественно, безо всякого надрыва и фальши.

Глаза его сияли. Феликс украсил свою контр-партию баритональным густым тембром, которому, казалось бы, откуда было взяться в этом помещении, но это было наяву, и это было волшебно.

Я бы зааплодировал, но мешал черпак, и я лишь громко и искренне сказал: «Браво!» Меня поддержали.

Они ещё что-то исполнили, кажется, из русской классики, строгое, красивое и патетическое, потом ещё…

Венчал наш праздничный концерт Виргиниюс – «О соле, о соле мио!» звенело под высоким потолком комнаты грузчиков, оставляя в душе удивительное чувство радости и покоя, южного моря, залитого солнцем; вроде бы даже лампа в мутном плафоне стала сиять ярко и празднично.