Равнобесие

Унизил ли?

И к чему я столь подробен? А к тому, что космическая сложность невидимой катастрофы, происшедшей в мироздании да и сами плоские зримые события происходят не только здесь и сейчас, но и везде и всегда: В каждой ничтожной (до полного исчезновения) точке и каждом великом и даже мысленно неохватном объёме.

Каждое движение (каждого мыслящего человека) вызывает ропот невидимого мира (каждого невидимого мира, коих несчётно). Мысль «мыслящая себе в себе» (здесь) может вызвать сотрясение Олимпа (там).

Помните: Какую бы мне форму принять, праздно подумалось мне?

Тогда я ещё не решил быть вчерашним снегом. Оно и понятно: Всем памятен лишь прошлогодний снег. А вот вчерашний снег, скорей, созвучен со вчерашним веком. Согласитесь, мы слишком мимолетны, чтобы измерять время чем-то меньшим, нежели вечность.

Почему не прошлогодний снег? Вечность не может быть прошлогодней.

– Она может быть или сегодняшней, или вчерашней, – сказал я и растаял, чтобы стать завтрашним и самому подумать о завтра.

Повторяю, я ещё не был вчерашним снегом. Какую бы форму мне принять?

Завтра было таким же. Мне опять не хотелось о нём думать.

– Диоклетиан, – сказала мне моя женщина. – Ты зануда.

– Да, – сказал я. – Я сей-чашен (от грааля галилеян производная), конкретен до отвращения к конкретике. Этот мир как вчерашний снег: Существует лишь потому, что я о нём думаю. Я, последний великий император.

– Так вот какую форму ты принял: Последнего великого императора? Но зачем?

– Затем, чтоб власть проявить.

– Власть, которая насилие?

– Да. Заставить мир и далее существовать. Силой.

– Всё верно. Одно лишь «но»: Твой мир, исключительно твой и (сущий) по твоему.

Я промолчал. Это действительно «моя» женщина. Не императрица, но больше императрицы. С императрицами (зачем они императору?) я расстаюсь. Мою женщину следует либо обожествлять, либо с ней расставаться (здесь, конечно, вспомнился Тертуллиан).

– – Ты куда? – спросила она, видя, что я направляюсь к двери.

– Туда, где меня сейчас попробуют убить.