Среда Воскресения

Разумеется даже разумом, что не стоило… Кар-р!

– Ты куда-то собрался? – если та Жанна (из Домреми) знала о своей миссии, то эта Жанна (из Санкт-Ленинграда) знала о своей правоте и (когда Идальго запоздало к ней обернулся) всего лишь повторила сама за собой:

– Главное, ты засобирался подальше от меня.

– Проходи, – бормотнул он (причём – давясь то ли от счастья, то ли от отчаяния); приглашение прозвучало-таки, но – несколько несколько запоздало: она уже была и оставалась здесь, и с этим следовало как-то поступать.

Но ведь и Россия была – здесь, и с ней следовало как-то поступать.

Он, только что облачившийся (в рыцарские доспехи). Он молча (глядя лишь на нее) снял свою верхнюю одежду! Причем – вместо того, чтобы помочь ей раздеться (так он опять нарушал всю очередность), потом он молча (причём – умножая неправильность любого деяния или не деяния) опустился перед женщиной на колени и принялся снимать со своей ноги одинокую калигулу.

Женщина (замерев, как струна) – так и осталась. Она – никуда не делась. Она – с неприкрытой иронией (немного не доходя до сарказма) его разглядывала. Причём – не только потому, что глубинно (по женски) положила себя мерой всех вещей и (отсюда) возможностью их последующего одушевления, но – ещё и потому, что любые вещи (уже одушевленные ею или ещё нет), покидая ее мироздание (даже если – превышая ее мироздание), просто-напросто переставали для нее существовать.

Причем – переставали существовать сразу во всех ее мирах, бывших и будущих.

Иначе – её бытие могло бы лишиться смысла, а этого – быть никак не могло: женщина положила себя миру как меру, причем была (и есть) совершенно права: согласитесь, что роль бегущего от своей единственной женщины человека всегда неприглядна… Кар-р!

Так, может, и не приглядываться к роли? Так, может, и за Россией никакого пригляда не потребуется?

Так, может, все как-нибудь да образуется: и образы будут другими, и образа!

Главное: жизнь – продолжится, ведь души (каждая – на своем месте) останутся.

Или – не останутся? Нет ответа.