Сезоны Персефоны: по следам Колеса

Персефоне сложно не отвлекаться на силу и нежность его рук, направляющих ружьё вместе с её дрожащими руками, но усилием мысли Княгиня всё-таки переносится к лани и настраивается на её волну.

– Стреляй…

Стальная запятая спуска оказывается неожиданно податливой, отдача бьёт в плечо Персефоны. Пуля, как и было задумано, пролетает в полуметре от лани; короткий грохот выстрела множится лесным эхом, которому вторят незримые волны ланьего страха. «Бежать! Выжить! – ощущает Персефона. – Бороться! Успеть!».

Летят быстрые копыта по тонкой грани меж отчаянием и надеждой, меж смертью и жизнью, высекая искры из мира явленного и потустороннего, а более всего – из добычи и её охотника.

Дикий гон, финал которого извечно сокрыт в туманном сумраке – и есть Самайн.

***

– Недаром говорят старики: если глаза разного цвета, дурной это взгляд…

– Когда очередь Мирьям коз пасти, они потом меньше молока дают! Да и то кислое…

– Это из-за неё мой Гоги заболел!..

Мирьям столпом застыла перед селянами.

Под грузом их обвинений тяжко стало даже дышать – не то, что оправдываться. Да, пастушка из неё и впрямь так себе, но внешность разве дано выбирать человеку? А непослушный племянник Гоги сам виноват, что ел немытые ягоды – наперекор её остережению…

– Агызмал!

Кто выкрикнул обвинение в оборотничестве, Мирьям не заметила: её взгляд был прикован к собственному мужу, который безмолвно мучился, не смея вознести свой одинокий голос против крика толпы, и сам терял веру в её, Мирьям, невиновность.

– Прочь иди, в горы, там тебе место!

Под ноги упал кулёк с чёрствыми лепёшками и сыром – последняя милость от тех, кто раньше не замечал или молчаливо косился издали, сплёвывая через плечо. Мирьям больно закусила губу, но не смогла сдержать горячих обидных слёз. Перед глазами затуманилось, и сквозь пелену на миг проступили лица соседей – едва узнаваемые, искажённые, звериномордые.

Мирьям схватила кулёк и побежала, не разбирая пути. Закатное солнце не спешило за край горного хребта, стремясь продлить своё свидание с восходящей луной, но несчастной изгнаннице стали безразличны красоты родных мест.

В какой-то момент Мирьям осознала себя бегущей на четырёх лапах с поклажей в зубах, и это напугало женщину настолько, что она с жалобным воем забилась в первую попавшуюся пещеру и потеряла там сознание.

Первым, что увидела Мирьям, придя в себя – рисунки, что покрывали свод пещеры, словно татуировки – спину престарелого неформала.