Портрет

И потом, им наш пролетарский суд наказание для чего назначил? Для перевоспитания. Чтобы они вину свою искупили и снова настоящими советскими гражданами стали. Есть, конечно, лютые враги, но с теми разговор другой и короткий. А много просто оступившихся. Их нэпманы всякие втянули в темные делишки, воровать научили. Из беспризорников тоже есть, которые по кривой дорожке пошли.

Слово «беспризорники» кольнуло Матвея. Сидевший рядом Лешка хмыкнул и подтолкнул Мотю локтем в бок.

– Тут от человека зависит, – не выдержал Ванька Локтионов, – кто-то сразу пробоину ниже ватерлинии, а кто-то нет.

Ты, товарищ секретарь, не знаешь, а у нас в бригаде двое бывших беспризорников есть.

– Правда? – оживился Кожемякин. – Так это же здорово, товарищи! Нам такие примеры положительные до зарезу нужны.

– Вон они сидят, – Кудрявцев показал Виталию рукой в направлении Зарубина и Хотиненко и для надежности добавил: – Алексей, Матвей, встаньте, покажитесь.

Моте стало немного не по себе. На память пришла картинка из распределителя, где он, маленький, щупленький, насупившийся, словно воробушек, стоит и ждет, когда взрослые дяденьки и тетеньки решат, что с ним делать.

Чувствуешь себя в такой момент крохотной песчинкой, которую вот-вот понесет ветер. И ничего песчинка поделать не сможет, разве только успокоительно помечтать, что когда-нибудь сбежит от этого ветра, спрячется за могучим спасительным валуном и там обретет покой от большого, холодного, неуютного мира.

Зарубин вздохнул и поднялся вслед за Хотиненко, вперив глаза в землю.

– Ребята, вы комсомольцы? – спросил Кожемякин.

Мотька отрицательно замахал головой. Лешка предпочел занять более определенную позицию:

– Нет, нам нельзя.

– Как это нельзя? – аж поперхнулся Виталий. – У нас любой может быть принят, кто разделяет цели и задачи, устав выполняет и платит членские взносы. Евгений, ты разъяснительную работу проводишь?

– Да проводит он, – неожиданно для Мотьки взял в свои руки инициативу Лешка. – Это нам раньше говорили, что нельзя.

Когда в трудколе были.

– Где-где? – переспросил Кожемякин.

– Ну, в трудовой колонии для бывших беспризорников. У нас нам ячейки комсомольской не было. Гаврила Петрович, это заведующий трудколом, говорил, что нельзя, поскольку заведение режимное. Мы и товарищу Осипову про это говорили, когда он спрашивал, – закончил объяснять Лешка и затеребил пуговицу на рубахе.

– А сами вы как? Теперь вступать планируете? – дожимал ситуацию Кожемякин.

– Мы… мы да.