Портрет

Мотьке, правда, никто их не рассказывал. Нет, наверное, в том самом раннем детстве, от которого в памяти не осталась ни единого следа, мама нашептывала в колыбели. Какое это теплое и удивительное слово – мама! И как счастлив тот, кто может его произнести… Эх, да что там, произнести может и он, Мотька, но разве от этого становится легче? Чувство живущей в душе непреодолимой тоски, которая так и норовит прорваться наружу, не сразу завладело Матвеем. Или он просто этого не осознавал? Но во времена ночлежек, вокзалов и хромого Прохора не было таких вот минут, когда накатившая беспощадная холодная волна вызывала прилив острой жалости к самому себе.

Приступы душевной боли появились в трудколе. Разные там были ребята. Таких, как Мотька, кто совсем не помнил свою семью, было не так уж и много. Но даже не трудкол тут главное, а школа. Там в классе ребят из приюта, как их называли, было меньше половины. У остальных имелись дом, семья, родители. Если и без отца – Гражданская по всем прошлась, зацепила ох как глубоко, – то мать была. А еще братики-сестрички.

На каком-то уроке, кажется, арифметика была, солнышко мартовское в окно светило, теплое, ласковое, задело Мотьку произнесенное девчоночьим голосом сзади слово «мама». Кажется, ну чего тут особенного? Будто раньше не слышал? А вот поди ж, так зацепило, что сердечко заколотилось, и слезы чуть не брызнули ручьями. Случалось, Мотьке крепко перепадало в драках: в трудколе большинство воспитанников были старше и сильнее его. Но он умел не показать боли, не заплакать, не выглядеть в глазах обидчика слабаком.

А тут еле-еле сдержался. И не от увесистого кулака, а от слова, всего от одного слова.

– Подъем! – заполнил своим мощным голосом все пространство палатки Серега Столяров, бывший сегодня дневальным по бригаде.

– Чего орешь? – зашикали на него со всех сторон. – Собрание в десять, и вообще выходной сегодня.

– Как выходной? – поразился Мотька и перегнулся со своей койки к продолжавшему сопеть Хотиненко.

 – Слышь, Леха! Чё, выходной сегодня? Без байды?

– Вчера перед отбоем объявили. Забыл, что ли? – вяло отмахнулся сонный Лешка. – Ах да, ты ж как суслик раньше всех завалился. Возвращаемся к нормальным шестидневкам.

– Вот здорово! – выпорхнувший из-под заменявшей одеяло накидки из мешковины Мотька чуть было не прошелся на руках. – На целый день выходной? До вечера?!

– Не вздумай смыться! – охладил зарубинский пыл Женька Кудрявцев с полотенцем на плече.