Отчаянные подружки

Черных подошел ко мне и заглянул под кудряшки:

– Болит?– его ладонь легла мне на щиколотку, накрыв полноги сразу, пальцы осторожно прощупали кость, и Владимир Иванович поставил диагноз:

– Цела, не переживай.

Он резко выпрямился, поднял меня и, перехватив под коленями, понес в дом, в комнату, из которой несколько минут назад слышались стоны.

Я в ужасе поняла, что Валентина сейчас кастрируют, и я буду в этом виновата. Алька тогда сначала убьет меня, потом себя. А ей еще надо пересдавать зачет по гражданскому праву.

Как-то нехорошо умирать, не приведя дела в порядок.

– Спасибо,– выдавила я из себя, – уже не болит, вам надо к гостям идти, я сама, спасибо.

Черных внес меня на кухню и усадил на высокий стул у барной стойки.

– Неужели я такой страшный? – подкупающе мягко спросил меня хозяин дома.

Избегая его взгляда, я честно призналась:

– Очень.

– Что же это получается, я отпугиваю таких милых девушек, как ты? Это никуда не годится. Надо что-то делать.

– Владимир Иванович,– расхрабрилась я и посмотрела, наконец, в глаза хозяину дома,– вам сегодня пятьдесят стукнуло, не все ли вам равно, кого вы отпугиваете, а кого нет?

– Думаешь поздно?

И он, вместо того, чтобы уйти к гостям, взял меня за подбородок, повернул к себе и поцеловал.

Поцелуй длился вечность. О ноге я забыла, как и обо всех других органах и чувствах. Хозяин дома оторвался от моих губ и насмешливо спросил:

– Поздно или все-таки нет?

Красная, как вареный краб, испытывая неловкость, я согласилась, что, пожалуй, еще не поздно.

– Невозможно удержаться,– сдерживая дыхание, признался Черных и опять надвинулся на меня с поцелуем.

Я отстранилась:

– А вы попробуйте.

– Зачем?

– Чтобы доставить мне удовольствие.

– Тебе это доставит удовольствие?

– Еще какое,– заверила я его.

Он засмеялся. Смех у этого страшного человека оказался приятным, мягким, улыбка ему очень шла, меняя лицо до неузнаваемости. Я, распахнув глаза, наблюдала за этими переменами.

Он заметил удивление, с которым я на него смотрела, и замолчал. Улыбка сошла с лица, и оно опять стало неприятным и непроницаемым. Только глаза были как у больного волка. Владимир Иванович сознался:

– Давно я так не смеялся. Спасибо тебе, девочка. Как тебя звать?– вдруг вспомнил он.

– Вася.

Он уставился на меня, помолчал и опять рассмеялся.

– Как?

– Василиса, – с достоинством объяснила я.

– Ну, вот это другое дело, а то «Вася».