Besame mucho, клуша!

Захотелось испариться, растаять в воздухе, стать мыльным пузырем, мокрым местом, дыркой от бублика – чем угодно, только бы не видеть Казимира сейчас.

Наконец Дворянинович вошел и в глубокой скорби уставился на почти собранную дорожную сумку.

– Лерка, – выдавил ничтожнейший из мужчин, – прости меня.

Шагнул к жене, схватил за руки и, когда она попятилась от неожиданности и попыталась вырваться, внезапно рухнул на колени:

– Клуша, ну прости! Ну, седина в голову, бес в ребро! Пойми, все проходят через это, все семьи! Потерпи! Перебешусь, успокоюсь, и заживем как раньше.

О, с каким огромным облегчением Лера вернулась бы к прежней жизни, такой удобной, налаженной и уютной! С какой радостью сказала бы себе: распяленной на редакторском столе Чижевской не было. Не было, и точка.

Но, глядя на пальцы Казимира, покрытые веснушками и рыжими короткими волосками, Лера ничего не могла с собой поделать – видела под этими пальцами крепкую грудь практикантки.

– Не трогай меня, пожалуйста, – угрюмо попросила она валявшегося в ногах мужа и попыталась освободиться от порочных пальцев, наверняка еще хранивших воспоминания о чужой груди.

– Не будь идиоткой. – Казик выпустил Леру и поднял округлое тельце на кривоватые ножки. Фавн, чистый фавн. – Куриными мозгами раскинь, куда ты пойдешь? К матери? Будешь по магазинам бегать и супы протертые готовить Норе Максимовне? Ты хоть помнишь, как это делается?

Краем сознания Лера признала правоту мужа: она на самом деле успела отвыкнуть от бытовых забот, привыкла к комфорту.

К тому же новенькая посудомоечная машина, приходящая помощница по дому и последняя модель «фольксвагена» освобождали время для работы, к которой Лера испытывала не страсть, нет – настоящую любовь. Глубокое, проверенное временем чувство с робкой надеждой на взаимность.

– Мне нужно подумать, – попросила пощады Лера.

Похотливыми руками, на которые Лера и смотреть не могла без содрогания, не то что ощущать на своем теле, Казик сгреб жену в объятия и даже коснулся шеи лживым поцелуем падшего мужа. От боли и отвращения Валерия издала протестующий возглас, отстранила Казимира и подняла повлажневшие глаза.

– Мне нужно подумать, – на грани срыва раздельно произнесла она. Место на шее, куда впился Казимир, жгло, как от укуса.

– Клуша, я уже обо всем подумал.