Театр Жизни

Сегодня был вторник, и по установившейся традиции первое совещание Иван Тимофеевич проводил с летчиками-испытателями. Коллеги в шутку дали ему кличку «Генеральный летчик» за его мальчишескую любовь к небу. «Небеса – это магия неизведанных смыслов и парение человеческих душ», – философствовал генеральный конструктор и никогда не упускал возможности вторым номером поучаствовать в финальных испытательных полетах. Он утверждал, что генеральный конструктор должен слышать мелодию двигателя в полете, чтобы точно понимать, ту ли песню, которую закладывали в нем конструкторы, поет железный бас.

Таисия – поистине не ассистент, а бизнес-ангел – неслышно впорхнула в кабинет, и перед глазами Ивана Тимофеевича появилась записка «Ваш гость забыл паспорт, и мы не можем его пропустить на завод из-за режима секретности».

– Дядя Коля! – подумал раздраженно генеральный конструктор. – Какой же формализм: Героя Советского Союза на военный объект не пустить. Но возмущаться было себе дороже – служба безопасности свою работу делает тупо и без компромиссов.

Так подобает работать с гостайной. Государственная тайна исключений не любит. Безопасность не должна опираться на благородство людей.

– Проводи, Таисия, моего друга в домик для приема гостей. Угощай всем, что пожелает. Я через полчаса закончу совещание и прибегу, – тихо прошептал он предусмотрительно нагнувшейся к нему Таисии.

Иван Тимофеевич был так взволнован, что непроизвольно свернул совещание на пятнадцать минут раньше обычного и быстрой моложавой походкой направился в дом приема гостей.

Открыв дверь торжественного зала, обставленного галереей макетов самолетов конструкторского бюро, Иван Тимофеевич увидел дядю Колю! Он стоял, опираясь на старую истертую временем деревянную трость, пытаясь казаться элегантным, и рассматривал самолеты. Боже, как меняются люди! Гость обернулся на звук открывшейся двери и сделал неуверенный шаг в направлении Ивана Тимофеевича и в нерешительности остановился. На него смотрел не бравый летчик с маминой фотографии, а жалкий, несчастный 80-летний старик.

Блестящий, засаленный на локтях, обвисший не по размеру на плечах старомодный коричневый пиджак, рубашка в клетку с заношенным воротничком, черные не глаженные брюки с пятнами от грязи вызвали у Ивана Тимофеевича каскад чувств. Это были и чувство жалости к старику, и чувство вины за свою обеспеченную жизнь. Он явственно стал осязать давно забытый пронзительный запах бедности послевоенного детства.