Бродячие псы философии. Роман в рассказах

А какие всё-таки перспективы у этого нашего сидения? – Я посмотрел на пустой шкалик. – Определиться бы хотелось – в рай или в ад?

– Перспективы? – Иван Артамонович показал на высокую дубовую дверь. – Вот она, наша перспектива, ни ручек, ни замков, сколько лет здесь торчу, ни разу не видел, чтобы открывалась. Вот и все наши перспективы.

– Как-то это нечестно, – сказал я. – Не ожидал от бога такой подставы.

«Нечестно, милый мой, – невесело подумал Иван Артамонович и посмотрел на пустое место на стуле, где только что сидел человек.

Шоша-ероша

Шоша-ероша ребятки были бравые. На Волге матушке ушкуйничали, барыг за мошну трясли. Чем барыга хорош, если угольком жгучим по толсту пузу провести, сразу всё отдаст, злато с алатырь-камнем, ткани аксамитные, жемчуга шелковые, и жену черноглазу олениху непугану.

Хорошо жили, весело. Города булгарские грабили, церквы нарядные, мечети просторные, синагоги насторожённые. В Сарай забегали, серебра чернённого прихватить, но по пырому, уж больно скор хан татарский на расправу. А как татарва поганая прискачет порядок наводить, бочком-бочком в Новагород, ховаться среди лесов бескрайних и топей болотных. Басурманину шишкин дух не люб, противен он ему.

Посадник новгородский лют был, но справедлив. Треть добытого отдай и жируй на печи с девками ситными, мёды хмельные пей, пока влезает, пляски пляши половецкие, а хочешь, фряжские, пан Баян за ломану копейку любую песенку исполнит.

Вольготно жили, разудало. Если завтра в поход, можно и крестик нательный заложить, не велика потеря.

А потом пришёл супостат окаянный, царь Иоанн со своими печенегами сиплыми, вороньем трескучим. Посадника повесил, Новагород пожёг, шошу-ерошу кого в Ильмене утопил, кого на кол посадил, а кому лоб звездой шестиконечной заклеймил, в онучи еловые нарядил и на Соловки отправил, стены монастырские латать да треску трухлявой сетью ловить.

Вот так и перевелись богатыри на земле русской, одни лишь грамотки берестяны остались покарябанные: про мытарства дикие, веселье беспечное, сопли кровавые и дела, может, славные, а, может, подлые, кто ж теперь разберёт.

Вот вам и парус

Жил-был такой Фима Конторович.