Лента Мёбиуса. Социальная драма

И более того, я спасал свое сознание от Смерти, свою ЛЮБОВЬ и возможно, спасу этим современную литературу, явив новую традицию, и даже если придется взять тебя в помощники, хотя бы ради спасения уже тебя, я готов это сделать легко и непринужденно!

– Браво! Маэстро, – Просфорыч теперь ликовал, – действительно, зачем нам ссориться!? – и на глазах его выступили неподдельные (хэштег) слёзы.

– И теперь я тебе могу привести доказательства из прошлого, запечатленного как квази реальность моего сознания на тот момент, хотя не думаю, что это тебя сильно удивит, если учесть, как сильно подействовал на тебя мой не санкционированный код.

– Это пьеса в пьесе? – сострил Просфорыч, – ну, хорошо, я готов потрудиться и сопоставить некие казуальности, хотя тебе известно, что из них вряд ли может вытечь даже подобие истины.

– Удивляет эта способность твоя себя любить и беречь силы, только вот вскоре ты обнаружишь это такой же безделицей как ловить Сартровских мух, или переливать из пустого в порожнее Ведровуа, аха-хах.

– Не будь столь самоуверен, просто предъяви, если что-то имеешь и все, – слегка нахмурился Просфорыч.

– В конце твоего романа есть означенный диалог двух программ, Мары и Жанны, и, собственно, весь роман ведет именно к подготовке этого сакрального действа, разговора, к которому ты подвел читателя, таким образом, и через которое утверждается надежда, это довольно тонкое место, и создается иллюзия бытия и также самой смерти.

– Ну, и?

– Об этой подготовке смерти к себе, я уже упоминал в «Городе снов», да, эта мысль высказывалась от лица Метиса. «А Метис фразу скажет и молчит, процитирует и умолкнет… такое задвинул: вроде как смерть это то, к чему мы себя готовим, а они типа смерть к себе готовят» (роман «Город снов», стр149).

– Ну, это не улика, – улыбнулся Просфорыч, – это лишь случайное не акцентированное совпадение, при том при всем, что вряд ли…

– Можно поставить спектакль по одной фразе, и, однако, ты его поставил в конце книги.

– Эээ, с натяжкой принято, – Просфорыч теперь смотрел почти пристально, однако он смотрел в экран из толщи времени, за которым, как водится, нет чувств, мыслей, осознанности, за которым просто «ничто». Великое «ничто», так гнетущее теперь всех своей надобностью.