Собачий вальс

Он издавал потрясающие звуки, которые сводили меня с ума. И я всегда с упоением замирал у ног Марины, чтобы внимать этому чуду вселенной – музыке. В то время я ещё не знал, что сильнее музыки есть только любовь. Я слушал Грига, Бетховена, Моцарта. Любил Гайдна и Чайковского. Но больше всего я любил вальсы Шопена. Они задевали какие-то тонкие, едва ощутимые струны в моей собачьей душе. Она отзывалась страстно и нежно на изящную, печальную и, без сомнения, великолепную мелодию, которую извлекала Марина из этого, казалось бы, неживого предмета.

Но «Блютнер» жил сам и учил жизни других: учил красотой, гармонией, силой волшебной музыки, которая рождалась в нём снова и снова, едва Марина дотрагивалась до него, едва касалась своими чуткими пальцами глянцевой поверхности черно-белых клавиш, тех самых черных птиц на белом снегу.

Моя хозяйка, ко всем своим достоинствам, была ещё прекрасно образована. И если бы она не стала балериной, то обязательно окончила бы консерваторию. Об этом мечтала её мама, и так хотела её бабушка.

Глава 3. СОБАЧИЙ ВАЛЬС

Вальсы Шопена, вальсы, раздирающие мою щенячью душу, проникновенные, нежные шопеновские вальсы, слушая которые погружаешься в незыблемую негу, будто качаешься на волнах или паришь в облаках. Марина, с лицом ангела, трепещет над клавишами, тело ее двигается в такт музыке, и она, закрыв глаза, растворяется в этих звуках. Душа ее отлетает и блаженно почиет на струнах рояля… Иногда я вижу, что она в это время плачет. Я не знаю почему. Спросить я не могу, а сама она мне об этом не говорит.

Лишь однажды она, повернувшись ко мне, поймала на себе мой вопросительный взгляд, смутилась и сказала:

– Понимаешь, дружок, счастья не может быть слишком много. Скоро всё это закончится, и я останусь одна, как одни оставались все женщины в нашем роду. Никто, ни одна из них не смогла пережить одиночества, вот и я не смогу. Но ты еще слишком глуп, чтобы всё это понять. Поэтому живи, дорогая моя скотинка, и радуйся жизни. Уж у тебя-то есть всё для счастья в этом нелепом и страшном мире.

Живи, пёс. Живи за всех нас…

Я любил этот роскошный чёрный рояль, когда за ним сидела Марина, но ненавидел его, когда играть садился Марат. Даже не играть, а так, паясничать, кривляться, дурить. Он становился таким ехидным и колким, глаза горели бешеным огнём. Его было много, и он был странным, то изощрённо злым, то ничтожным и жалким. Марина с ним в эти игры не играла, однако он не обращал на это никакого внимания.