Мастер Гамбс. Рассказы и фельетоны

Поэтому, утрамбованный её брюшными складками интеллигент, угревшийся в тепле и тихо посапывающий под монитором, не вызывал у неё особенных иллюзий, как у петуха, бегущего за будылястой курицей и думающего: «Не догоню, так хоть согреюсь!», но всё же Пашечке не хотелось, чтобы деньги, заплаченные ею за такси, пропали зря.

Она внесла в квартиру спящего мужичка, отлепила егo oт мониторa и посадила на стул в своей пятиметровой кухне. «Сейчас создам интим, дыму напущу и сойду за первый сорт!» – суетилась поэтесса, – «глаза откроет, деньги за монитор сам назад отдаст!»

Она нацепила на себя розовый пеньюар, вылила сверху флакон палёной польской «Шанели», натёрла всё, до чего сумела дотянуться, корицей молотой четыре пятьдесят за пакетик, зажгла индийские палочки над софой, доставшейся ей по случаю в комиссионном магазине и скрипевшей при каждом нажатии Пашечкиных куртуазных ягодиц, и в позе царицы Савской вплыла, а вернее, протиснулась на кухню.

От запахов, не свойственных Митинскому рынку, интеллигент открыл глаза, снова закрыл и так четыре раза.

Пашечка подумала, что она произвела неизгладимое впечатление на добытого ею мужчину, и в её голове закрутились скоромные мысли: а вдруг этот малый, чьё лицо так обезображено интеллектом, что смотреть больно, читал не только специальную литературу, а ещё и в Кама-Сутру в детстве под одеялом заглядывал?

И она надвинула своё трепещущее тело на бедолагу, сидящего на табуреточке, скрестив дрожащие голени в брюках в трогательную клеточку, и утробно проворковала: « Мужчина, давайте я Вам чаю согрею!»

При первых же звуках Пашечкиного голоса лицо интеллигента дрогнуло и жалобно скривилось, так как в одно мгновение в его мозгу пронеслась вся его предыдущая жизнь и стоп-кадром остановилась на том самом месте, когда маленьким мальчиком он, кaтaясь на трёхколёсном велосипеде, врезался в асфальтовый каток.

«Тогда обошлось, слава Богу, – мелькнуло в его мозгу, – а сейчас может плохо кончиться!» И, произведя рекогносцировку на местности, где выход наружу был перекрыт розовым чудом, грудь которого нависала над его тщедушным телом, как лавина в горах Кавказа над Баксанским ущельем, он быстро плюхнулся с табурета на пол, развернулся на четвереньках на сто восемьдесят градусов, отполз к окну, подпрыгнул и всем телом навалился на раму.