Плач серого неба

Скорее, какой-нибудь квартерон. – Виноват, не хотел. Спешить надо, господин…

– А ну, погоди. Давай в двух словах: что стряслось? Почему так тихо? Куда все пропали?

– Да как же вы не знаете? – изумленно вытаращились глазищи, желтыми искорками намекая на мою правоту, – господина Хидейка того…

– Как это того?!

– Ну, того, чуть не прибили нынче ночью. Насмерть.

– Чуть? – я почувствовал, как мгновенно затянувшийся где-то внутри узел пополз, развязываясь.

– Ну да! Доктор и полиция уже, почитай, оборота три с ним сидят.

– Полиция уже здесь? Которая?

– Магическая, ясен день. Мирские тоже приходили, но магполы их погнали. Не их, мол, кон… ком… коптененция, – он ухмыльнулся, довольный обретением сложного словечка, – так и сказали. А мы все смотрим, как бы кто лишний в усадьбу не пробрался или наружу не выбрался, у кого этой ко… коптенции нету. Ну и вот, – мальчишка выразительно качнул чудесно удержанным подносом, на котором, сейчас слегка покосившись, стояла круглая железная миска, плотно закрытая промокшей тряпкой.

– Слушай, – мысль созрела внезапно, – давай поднос, я отнесу, только скажи, куда. А ты пока… постой, на улицу-то вас выпускают?

– А как же. У ворот старый Мураг стоит, он пропустит ежели чего. А чего?

– Можешь сбегать на площадь Порядка и передать записку одной душе?

– Ну-у-у-у… – паренек многоопытно закатил глаза и сыграл лицом крайнюю занятость.

– За мной не заржавеет, – я поискал в кармане и добыл полновесный медяк, – этого тебе хватит?

– Ну-у-у?.

– Не наглей! – оборвал я, – адрес запомнил?

– А то ж! – глаза мальчишки разгорелись.

– Хорошо. Шустро обернешься – добавлю еще. Но легковесную, а то разоришь. Пойдем, я пишу быстро.

Да и что там было писать? Пара строчек с обещанием зайти почти не заняли ни времени, ни бумаги. Маленький квартерон убежал с запиской, а, я подхватил не успевшую остыть посудину, водрузил на поднос и отправился искать Хидейка.

Все-таки, каждому свое. Я проходил коридор за коридором, поворот за поворотом и никак не мог взять в толк, к чему одной душе столько пространства. От обилия ковровых дорожек, гобеленов и целых рядов большеглазых портретов рябило в глазах. Мраморному изваянию древнего старца я обрадовался, как родному – покатые белые плечи и стесанное временем лицо статуи на толику разнообразили пестрый, но тошнотворно однородный пейзаж.