АлексАндрия

У тамошнего предводителя дворянства была красавица дочка шестнадцати лет. Все мы во главе с командиром нашим о ней мечтали, но меня она, кажется, отличала более других. И вот вообразите. Прибывает к нам дивизионный генерал, старик пятидесяти шести лет, сватает ее, и родители соглашаются, а мне – отказ! Я пришел в отчаяние, готовил красавице побег, но отец сторожил ее, и расстроить ужасный брак не удалось.

Прошло несколько времени, я был уже в Дерпте, как вдруг нам присылают того самого генерала. Жена его приехала с ним.

Она страдала в обществе мужа – грубого, злопамятного; я старался, как мог, ее поддержать. Наше взаимное чувство крепло. К несчастью, его не удалось сохранить в тайне, и генерал выказал в полной мере злодейский нрав свой. Месть его была страшна. Он лишил меня куска хлеба, выгнал из отеческого дома и послал грабить на больших дорогах. Вот эти молодцы – по большей части бывшие мои крестьяне. Они не захотели повиноваться новому помещику.

Пушкин растрогался.

– Где же теперь ваша дама? – спрашивает.

– Слышал я, что она разъехалась с ненавистным мужем, а сейчас гостит у Осиповых-Вульф. Вы бываете в Тригорском; не откажите передать Анне Петровне письмо. Она, верно, помнит еще своего Иммортеля! Я прошу ее ехать тотчас же со мною за границу.

– Милый, да ведь она третьего дня отбыла с Прасковьей Александровной в Ригу!

Дубровский побледнел. Волнения души лишили его силы. Он успел вынуть из кармана томик «Руслана и Людмилы», прошептал Пушкину просьбу расписаться на память и упал у колеса.

Долго он там стоял. «Какова Анна Керн! – думал. – Это надо же: Иммортель! Я и сам бы ее увез куда-нибудь». Развернулся – и домой, письма ей писать: авось хоть в Михайловское приедет.

Потом только трости хватился.

А в пограбленной губернии грозные посещения прекратились, дороги стали свободны. Пошли слухи, что Дубровский скрылся за границу.

Пушкин, бывало, как вспомнит о нем, так возмущаться начнет:

– Трость-то мою с собой прихватил, мошенник! Теперь, небось, по Парижу с ней гуляет.

Никак успокоиться не мог.

А Байрона портрет Осиповым-Вульф подарил.

* * *

Пушкин по-французски говорил, как француз, а сидел по-турецки, как турок. Кто увидит – залюбуется. А в Михайловском, в ссылке, он еще, по-турецки сидя, ноги узлом завязывал – йогам подражал.