Шарусси

Гука так и не простила мне той беспощадной гонки и всё ещё поглядывала на меня с опаской – а ну как опять покушусь на жизнь и свободу честной лошадки.

Я кивнула, опрокинула в себя остатки взвара и поднялась.

– Ждите вестей.

– Бумагу не переводи, – снова забухтел Хранитель. Его привычка придираться к любому слову меня уже почти не раздражала. Вот и на сей раз – чем ему письмо не угодило? Лично он что ли на казённую канцелярию скидывается? – Напиши, когда пройдёшь инициацию, я тебя навещу тогда. И вот ещё… —Аброр поднял с пола прислонённый к ножке стола увесистый кожаный мешок и протянул его мне.

– Это что, самогон на дорожку? – решила пошутить я, но под негодующим взглядом поспешила исправиться: – Спасибо за зелья.

– Я бутыльки зачаровал, не побьются. И всё подписал, ты же не соображаешь, какое для чего. Всё, иди давай, свидимся, – грубоватый толчок вызвал понимающую улыбку.

Мы поднялись из-за стола, я торопливо смахнула сладкие крошки в тарелку и сунула её в таз с водой.

– Сам помою! – тут же отреагировал Хранитель.

– Я так и поняла. Уже ухожу. Кстати, Аброр, – я обернулась к мужчине и внимательно посмотрела на него. Маленького, худого, с поседевшей головой и щетиной. – Никогда не спрашивала, а сколько вам лет?

– Думаешь, помру, пока ты себе место искать будешь? – Глубоко посаженные глаза блеклого серого цвета сощурились в гримасе ехидства.

– Да вы меня переживёте, – дежурно отмахнулась я и посерьёзнела.

Аброр ухмыльнулся:

– Больше двухсот. Я уже давно не считаю – годом больше, годом меньше. И ты столько же проживёшь, если не будешь совать голову в пасть волкам.

– Остерегаться волков, – я повторила один из уроков Хранителя и подняла палец вверх, обозначая неимоверную ценность этого знания.

В этом исключении крылась очередная загадка Шарусси. Почему именно волки стали врагами хранителей? Все прочие представители животного мира ластились ко мне, готовые открыться по любому зову, спешили с разных уголков леса.

– Удачи тебе, Борна.

– Спасибо вам, Аброр.

Как предписывалось древними обычаями, пусть и изжившими своё, я низко, до самого пола, поклонилась, выражая искренние признательность и почтение, а затем вышла в стелящийся предрассветный туман.