Шарусси

И я ночевала в шелтере. Ни меня, ни лошадь не тронули.

– Может, нечисть ушла? – засомневался мужик.

– А, может, не надеяться на авось? Я бы подсобила. – И не без ехидства добавила: – За плату, разумеется.

Рыжий помялся, будто бы, прикидывая, как сильно ему влетит за болтовню о жертвах. Головы эрий реноме, как правило, не сильно блюли, но в торговую неделю, золотую пору, ради получаемой выгоды хвосты поджимали. Весть о нечисти враз всполошит торговцев – и поминай тех, как звали. Ещё и неустойку сдерут.

– Это тебе к нашему Голове идти, он решает такие вопросы, – мужик предсказуемо свалил на крайнего.

– И где его найти? – улыбнулась я. В воображении плотный кошель уже оттягивал мою сумку и облегчал жизнь на ближайшую неделю. А это, надо сказать, приличный срок. Деньги в дороге улетали куда как проворнее, чем я рассчитывала, и подработки стали настоящим спасением от голода.

– На площади спроси, торговая неделя ж.

– Хорошо, сразу после завтрака, – я подтвердила готовность новой улыбкой.

– Называй меня Урбом, – сказал мужик, поднимаясь и оправляя задравшийся ремень.

– Меня – Борной. Будем знакомы.

– Если ты угробишь эту тварь, Борна, с меня комната бесплатно.

Я кивнула. Любопытничать не стала, и так понятно, что в эрии каждый друг другу брат, сват или близкий родственник, а погибли, значит, местные.

Опустошив тарелку, я откинулась на стул в ожидании расчёта и случайно зацепилась взглядом за человека у стойки. Высокий, худой. Мне показалось, что мы где-то уже виделись, но его лицо обладало до того заурядными чертами, что я запросто могла его с кем-то спутать.

Мужчина обернулся, почувствовав спиной интерес. Я перевела взгляд на окно.

Две шмыгающие с подносами женщины не успевали за наплывом людей, и на меня не реагировали. Выждав ещё некоторое время, я оставила нужную сумму на столе и вышла.

– Эй, крошка, – обратился ко мне ранее замеченный тип. Он стоял, прислонившись к забитой коновязи.

Чтобы я не спутала обращение, он заступил мне дорогу и приветственно показал кривые зубы.

Наглый и весь какой-то зачуханный: с куце остриженными волосами, с белыми, сухими корками на треснувших губах; из-под ворота синей рубахи выглядывала толстая, красная нить от штопки. После дороги я выглядела не сильно лучше, чего уж, и его облик мог бы вызвать во мне понимание или, на худой конец, сочувствие. Если бы не рваная, суматошная жестикуляция и бегающие глаза. Эдакий закрепившийся в умах образ последнего проходимца с шляха.