Ольга

– Не трогай меня, не прикасайся, – Маша с трудом нашла платье, надела его и стала закручивать узлом на затылке распущенные волосы.

Ей хотелось как можно быстрее убежать, чтобы поплакать в одиночестве не то от жалости к себе, не то от обиды.

– Не уходи, Маша. На дворе уже ночь, куда ты пойдешь?

Маша презрительно повела плечами.

– Я не хочу тебя больше видеть. Прощай, – злобно бросила она в лицо Орлову.

С секунду молодая женщина смотрела на него, приоткрыв рот, потом, не говоря ни слова, выбежала из комнаты.

– Ма-ша… – крикнул ей вслед Григорий, но та даже не повернула головы.

Чувства безумной боли и унижения разрывали ей сердце. Сколько прошло времени, где и на какой улице она находилась, Маша не знала. Ночные улицы Ленинграда были безлюдны, и какая-то зловещая тишина нависла над городом. Молодая женщина двигалась как по инерции, не понимая, зачем и куда идет. Неожиданно из-за поворота вынырнуло такси. Освещая фарами улицу, машина проехала мимо Маши и остановилась в двух шагах от нее.

– Красавица, тебя подвезти? – спросил шофер, высовываясь из машины.

Маша вздрогнула и поджала губы, болезненно скривившись при этом.

– Нет, спасибо, – сделав над собой усилие, как можно спокойнее сказала Маша, однако таксист уловил в ее глазах неподдельный страх и отчаяние.

– Кто тебя так обидел, девушка? – поинтересовался он и вышел из машины.

– А вам какое дело? – вскинув головку, огрызнулась Маша и хотела тут же развернуться и уйти.

Но что-то останавливало ее. Возможно, это был страх опять остаться одной на незнакомой улице, где каждую минуту ее подстерегала опасность, а возможно, именно живое участие, пусть даже незнакомого человека, было больше всего сейчас ей необходимо. Она опустила голову и тупо уставилась в землю, не в силах двинуться с места. Таксист вынул из кармана брюк пачку папирос и, закурив, прислонился к капоту машины.

– У меня есть дочь, почти такого же возраста, как и ты, – произнес он и глубоко затянулся.

 – Бывало, что не спрошу у нее, так в ответ только и слышу: «А тебе какое дело?». И так мне было обидно и больно слышать слова, точно не отец я ей родной, а чужой человек. Я прожил жизнь, мне пятьдесят шесть лет. Она же молода, наивна и глупа. А в жизни так много искушений, и порой противостоять им бывает не так-то просто. И кто, как не отец, предостережет и поможет в трудную минуту. И вот моя девочка попала в беду.