ОПХ

Не сделаешь за завтрашний день установку, получишь по полной программе!

И не дожидаясь моего ответа, сел в «уазик» и уехал.

– Плюнь! – сказал Костя. – Пусть орёт, а ты – как с гуся вода. Говори про себя: «Пошёл ты …» Меня сколько раз прорабатывали, а я ничего, набычусь, молчу и посылаю про себя. Во как помогает!

– А я не дам себя оскорблять. Будет оскорблять, брошу всё и уеду.

– Его тоже можно понять, – сказал Адам Адамович, – с него спрашивают, он с нас спрашивает. А с нами по-другому нельзя. Попробуй с Вакулой по-хорошему… Или с моим Петькой.

Рабочий день кончился. Мимо нас прошла Зина.

– Я пойду, Владимир Александрович? Всё равно в поле сегодня никто не работает, – сказала она. – Вряд ли я понадоблюсь.

– Да конечно! – согласился я. – Ну а мы? Поработаем ещё?

– Давай. Слышал, он предупредил, что завтра последний срок, – сказал Костя.

Шнайдеры

Мы работали до позднего вечера, пока сумерки в мастерской не сгустились до темноты туч на небе.

– Ну хватит на сегодня, – сказал Костя, – а то жена заревнует. Если что, засвидетельствуйте, что я был с вами, а не с Зинкой.

– Хороший ты парень, Костя, а это напрасно сказал. При чём тут Зина?

– Не обращай внимания! Я ведь дурак. Иногда что попало несу…

– Иногда «за что попало» можно и схлопотать.

– Схлопотать? За Зинку что ли? Никак уже втюрился?!

– Ой, дурак!

– Так я ведь уже сказал, что дурак!

Костя отправился в свою сторону, а я пошёл с Адамомом Адамовичем, потому что нам было по пути.

– Столовая, наверно, закрыта, – сказал он.

– Наверно, – согласился я.

– А ты не евши. Зайдём к нам, перекусим. Молоко заодно заберёшь.

– Спасибо. Не откажусь, – сказал я, под аккомпанемент завывания в своём брюхе.

Держась за штакетник, мы с Адамом Адамовичем пробрались по чавкающей жиже мимо замызганного до крыши «отцова» трактора, и во дворе Шнайдеров, где резко пахло ацетоновой краской, интенсивно потопали о дорожку из серой плитки, оббивая сапоги от налипшей грязи.

Регина Кондратьевна в чёрном блестевшем от дождя непромокабле с капюшоном на голове ещё сидела под коровой. Струйки молока прошивали поднимавшуюся над кромками ведра белую пузырчатую пену.

– Ну всё, Муся, – сказала она наконец, похлопав чёрно-белый коровий бок, – отдыхай до утра.

Я перехватил из её рук подойник, и осторожно, стараясь не расплескать, занёс в летнюю кухню, в которой тоже пахло краской.