Три повести

До этого с Денисом Ваня Алексеев сидел, но на зимних каникулах он сломал ногу на катке, и она у него как-то неправильно срослась, и её снова ломали и снова делали, так что он до сих пор в гипсе и учителя к нему ходят домой, чтобы он типа не отстал от программы.

Вот, а Коренев хоть особенно и не протестовал, но скривился и протянул с кислой миной: «А чё сюда сразу, я чё рыжий что ли?» И захихикал, как умственно отсталый. Уверена, если бы к нему присела Светка, ну или та же Ливановская, он не вёл бы себя, как полный придурок, а уже бы порозовел от гордости и растекался бы малиновым сиропом.

Я, конечно, поинтересовалась у этого интеллектуала, не болит у него от постоянного чёканья язык, но сама подумала, что если большинство моих ровесников похожи на этого Коренева, то может в том, что у меня не стоит очередь из них, и нет ничего страшного.

Хотя иногда и зло такое берёт; и ничего ведь не сделаешь тут, даже предъяву некому кинуть, кто виноват в том, что я такая, какая есть.

Нет, всё-таки больше всего я устаю от себя. Жаль, что нет такой функции в человеке «выключить голову», она была бы у меня очень востребована. Ох, как же я надоела самой себе!

Обо всём этом я успела подумать, едва только ушли Светка с Олегом и мы с Юркой молчали, размышляя каждый о своём.

– Я почти уверена, что окончу жизнь в одиночестве… – неожиданно вырвалось у меня.

Мне кажется, я и сама не ожидала, что скажу это вслух.

– Знаешь, а я, скорее всего, уеду скоро в Израиль…

Он произнёс это так медленно, прерывисто и тяжело, будто говорить его заставляли ударами в спину.

Я смотрела на него молча, пытаясь как-то переварить услышанное.

– Ничего себе заявочка… – ко мне, наконец, вернулся дар речи, – И что это значит? Нет, я просто для себя хочу понять, в какой момент нашей беседы ты решил, что пора уже сообщить о своём намерении? Тебя тоже к папочке вдруг потянуло со страшной силой или что-то в моих словах про одиночество натолкнуло тебя на эту мысль?

Юрка хмыкнул и рукой махнул, мол, да брось ты, нашла, что сравнивать.

Ну, хорошо, пусть даже не всю тебя целиком, а только твои слова, желания или страхи, но всё равно ужасно неприятно.