Голуби над куполами

Сначала пакет на голову надевали, потом по почкам били вот такими же пластиковыми бутылками, наполненными холодной водой…

– За-чем? – одновременно произнесли Бурак, батюшка и Владик.

– Чтобы следов не осталось, – удивился Паштет их неосведомленности. – Если вода в бутылке достаточно холодная, даже синяки не появятся. И бьют ведь, мрази, пока не обоссышься. Если грамотно приложить в живот или со спины по почкам, организм сработает чисто рефлекторно, защищая мочевой пузырь от возможного разрыва… После таких ударов возьмешь на себя все, вплоть до нераскрытых терактов.

– Ангел с хрустальной арфою во длани и одуванчиками в перстах, – презрительно хмыкнул Лялин. – Трижды ошибочно изолированный от общества, трижды оговоривший себя под пытками, три срока отмотавший ни за что ни про что… Знакомая песня. Каждый зек уверен, что он не виновен. Виноват всегда опер, следователь, прокурор, адвокат, система, скверные друзья… В социальной психологии это называется фундаментальная ошибка атрибуции.

– А разве шел базар о трех разах? Два следующих срока я схлопотал абсолютно за дело…

– Расскажи, а, – стал канючить Владик.

Тетух для порядка поломался, искоса поглядывая на Лялина, но благодарная публика уговорила его продолжить исповедь.

– Судьба забросила меня на Дальний Восток. Там мы с корешем моим продавали лес одной японской фирме. Она нам – валюту на счет, мы ей – качественную древесину. Нанимали пьяниц, селили их на делянке. За жрачку и самогон мужики пилили деревья, грузили их на лесовозы…

– А криминал-то в чем?

– А в том, что разрешение у нас было лишь на старые больные деревья.

– А вы, поэт, ваше благородие! – вставил Юрий свои пять копеек. Ну, не мог он не зацепить рассказчика, ибо был тем самым «зятем», который не ходит без шуток мимо тещиного дома.

– Есть такое дело, сочиняю, – на полном серьезе ответил Пашка оперу. – Опять же, я – сын библиотекаря и за первые пятнадцать лет прочел столько, сколько ты за всю свою жизнь не осилишь. Папашки-то у меня не было, дедка с бабкой за тридевять земель жили, в садике и школе я все время болел, вот и провел полжизни у матери на работе. Сидел, в уголке, как мышонок, читал классику.