Тридцать семь

Бани есть и в глухомани,

И в столице не «фигня»,

То ошпарит, то поманит —

Много дыма без огня.

Я смекнул умом бывалым:

Надо баню – хоть куда,

Ведь народ, поди, усталый,

Ехать по морю сюда.

Англичане – люд суровый,

И второй привык к жаре.

Эй, Антипыч, дай здоровый,

Чтоб до косточек прогрел.

Я с британца снял рубашку,

Веник в руку и вперед.

Пусть царапины на ляжках

Бабе в Лондон привезет.

Чу, араб под боком стынет:

Видно сразу – не лихой.

Тут не буря вам в пустыне,

Здеся пар идет сухой.

Снял их быстренько с полога,

И к бассейну, закалять,

Палец опустил по локоть:

Где-то около ноля.

Окунул их по два раза:

Открывать пора бы счет.

Не глотай, Фархад, заразу —

Налакаемся еще.

Пульс прощупал – нет такого,

А не так давно мычал.

Эй! Антипыч, пару снова!

Но араб вдруг закричал.

Прослезился торопливо,

Англичанин засопел.

Мужики, айда на пиво,

Пиво – это «вери вел»!

    22–23.12.1992 г.

«Не праздность и бессмыслие забав…»

Не праздность и бессмыслие забав,

Не залпы сокрушительных орудий

Меня подводят к написанью глав:

В них изучения источник – люди.

Как главный наполнитель бытия,

Как плазма существующей эпохи,

Как зеркало, в котором вижу я

Лицо судьбы при каждом новом вдохе.

Среди ее неубранных седин

Барахтаются в поисках теченья,

Не в силах кислород скопить в груди,

Объекты страсти, грез и обольщенья.

Их быт рознит и существо рознит,

Но, словно мотыльки, к огню слетаясь,

Они бегут от кухонной возни

И на костре блаженство обретают.

Которых ослепляет яркий свет,

Которым искры прожигают крылья,

Тем скрыться предстоит в густой траве.

И задыхаться придорожной пылью.

Другие согреваются, но дым

Их легкие безжалостно питает,

Их мысли блеклы, а глаза пусты,

И красота их быстро увядает.

Есть и такие, что, завидев свет,

Сквозь пламя не летят, почуяв жженье.

Им громких в жизни не снискать побед,

Но также не познать и поражений.

Что ж, пестрому такому большинству

Я не скриплю пером глубокой ночью,

Лишь потому, что в их среде живу:

Душа моя их принимать не хочет.

Хотя, быть может, я у них в долгу,

Но тяготит меня их жизнь пустая.

За кем охочусь я, за кем бегу,

А, догоняя, снова отпускаю?

Я ради вас склоняюсь над столом,

Кто мой уклад и мой покой нарушил,

Кто наслаждался дымом и теплом

И обжигал мальчишескую душу.