Обещанная медведю. Вернуть ведьму

Так, затерялся под потолком запах вчерашнего кофе и табака – в прокуренных вещах, в которых я пришел.

– Курить. И выпить.

– А старалась казаться хорошей девочкой когда-то, – усмехнулся я.

– Ты разве не сразу меня раскусил? – Она прошла следом за мной и осмотрелась. – Пусто у тебя…

– Я тебя не кусал. – И я протянул ей пачку сигарет. – Курить на улицу. Выпить только после еды.

– У тебя нет еды, Горький. – И она облизала губы, вытаскивая сигарету из предложенной пачки.

– Сейчас закажу. Что хочешь?

– Я голодная, – требовательно начала она.

 – Очень. Что-то посытнее…

– Я не знаю тебя настоящую, – оперся я на столешницу с мобильным в руке. – Чего ты хочешь, Слава?

– Суши. Побольше лосося. Все чтобы с лососем – внутри и снаружи. И белое вино.

– Фрукты?

– Кумкват. Много. И черный чай с сахаром. А еще облепиховое варенье.

– Иди кури, – кивнул я ей в сторону двери, качая головой. Вино и облепиховое варенье! Ну-ну.

– А если сбегу? – усмехнулась она.

– Кто тебя, кроме меня, накормит кумкватом в три утра, Слава? – посмотрел я в ее глаза.

 – Иди.

– Я была с тобой настоящей, – вдруг заглянула она в мои глаза. – Ты просто не спрашивал тогда, чего я хочу.

Она сгребла из моей открытой ладони зажигалку и направилась из комнаты. А я слушал удаляющийся звук ее шагов, и казалось – моему дому вернули сердце, и теперь оно снова стучит…

* * *

Я вышла на крыльцо, прижалась спиной к стенке и сползла до пола. По щекам покатились слезы, в горле сдавило, и я сжалась, всхлипывая.

«Убьешь меня все равно… когда узнаешь», – подумала, упрямо чиркая зажигалкой. В том, что он все узнает, даже не сомневалась. Просто хотелось еще пожить…

И, может, побыть с ним. Прежним.

Давид не особо изменился. Я чуть деру не дала, когда увидела его впервые. Вернее, попробовала. Он появился в поле зрения, а меня всю пробрало до костей, и это не ради красного словца. Я никогда не чувствовала подобного. А тут – просто мимо прошел, а у меня по позвоночнику забегали колючие разряды.

Что они хотели мне сказать? Я подумала, что надо бежать, но мать раскисла мне тогда в трубку. Никогда не видела и не слышала ее такой раздавленной. Она впервые, казалось, по-настоящему во мне нуждалась, умоляла… Ведь у нее больше нет дара. Ведь она из-за меня его потеряла, обменяв на мою жизнь. А у меня еще был, и только на меня она могла рассчитывать.

Я вернулась в участок и уселась на стул как раз тогда, когда Давид выглянул в коридор из своего кабинета.