Сбежать от зверя. Прощение

– Я похож на того, кто будет щадить твои чувства? – сдвинул он брови. И правда. – Теперь пей кофе, ешь будерброд и рисуй «глухонемой камин». Может, потом и волка своего сможешь нарисовать так, чтобы дыхание спирало от одного взгляда…

– Я не хочу никому спирать дыхание!

– Хочешь. Не хотела бы – не пошла бы ко мне работать.

– Я не хочу этого сейчас! Ты быстро разрушил иллюзии…

Но он не стал дослушивать – снова схватил за шею и притянул к себе:

– Хватит ныть, – процедил, пристально глядя в глаза.

– Какого же… – начала было я, собираясь припомнить, для чего именно он намеревался использовать мои работы, когда до меня вдруг дошло.

Он столько моих картин оставил себе… Дерьмовые картины не вешают в своем доме. Он что… учил меня? Давал же задания прямо как сейчас. А потом вешал картины в своем доме? Он не трогает меня, не тащит в постель, терпит, срывается… Все для комиссии? Стерегову достаточно посадить меня в клетку и временами отряхивать, чтобы показать другим.

Но если спасти его мне не удалось? Если Катя не помогла, а он натворил что-то, что не исправить? Да, не Стерегов, но Тахир не просто так ушел… Он мог не выдержать?

– Я устала разгадывать твои загадки, – сдалась я. – Узнай, пожалуйста, что с Тахиром.

Он поднялся:

– Сегодня остаешься тут одна. Что-то понадобится – в кухне стационарный. Вызов на «единицу».

И он ушел.

5

Прошло еще три дня бесконечного смирения и воспитания силы воли. Я уже не говорил с Катей. Только злился на нее. Она еле заметно дрожала каждый раз в моем присутствии, пытливо поглядывала в лицо, пока я равнодушно пялился ей в глаза.

И вот сегодня впервые за долгое время заговорила.

– Я пущу к тебе сегодня одного твоего знакомого.

– Думаешь, уже можно? – Вышло безжизненно.

Зря она заговорила. Потому что на место той самой жизни пришла глухая ярость.

– Меня беспокоит твоя покладистость, – перекинула она стетоскоп через шею и привычным движением поправила длинные волосы.

– Ты просила не вспоминать, – нахмурился я раздраженно.

– В том и дело. Я просила. И ты вдруг слушаешь.

– Тебе не угодишь, – недовольно отозвался я.