Что было бы, если бы смерть была

» (Марк Аврелий, римский император из династии Антонинов, философ, представитель позднего стоицизма, последователь Эпиктета. Последний из пяти хороших императоров).

Скажем прямо: желая Перельману (своего) «добра), Хельга зазывала его в литературные негры.

Ничего постыдного: так распределялись ограниченные ресурсы поместной (получившей удел на кормление) богемы. Разве что в случае с Перельманом (бес-полезным гением) – нельзя использовать запределье в качестве кирки или лопаты для построения личного счастьица; точнее: можно попробовать и (даже) разувериться в жизненной необходимости его прозрений для своего счастьица.

Перельман же встретился с Хельгой, просто потому что «Когда остаёшься один, нужно точно знать, с кем ты остаёшься.» (Бенедикт Спиноза); так вот они сейчас и со-существовали: словно бы души свои заключив в разные (несопоставимые и несовместимые) реинкарнации смыслов.

Он приготовился спросить (тем самым, узнав, заключить), но она его опередила: словно бы (по женскому праву) вошла в открытую дверь, не задумываясь, стоит ли в неё ломиться.

– Вы оторвались от жизни. Сами упоминали годы беспросветного алкоголизма. А теперь, все резервы и сроки растратив (и все те тараканьи бега пропустив, в которых она преуспела) вы захотели вернуться. Но не выйдет у вас ни черта, ибо заняты все места. Кроме места подле меня.

Она имела в виду тот отрезок его жизни (в который никак не поверится), что выскользнул из поля нашего зрения.

Повторю ещё и ещё раз: известный в соц.

сетях Николай Перельман в нынешнем реале объявился после более чем двух десятилетий почти непрерывных пьянства и разврата, из которых чудом был вырван и сумел не только изменить свою внешнюю (социальную жизнь), но и внутренне преобразиться (почти так же обстоит и с моей Россией, но сравнения здесь неуместны).

Теперь ему (как и России) – быть и остаться более чем адекватным к прозрениям, которые его направляли.

Но сейчас он (заранее зная ответ) – всё же сделал уступку прошлому.

Потому что некоторые вещи всё же следует формулировать. Он спросил:

– Вы хотите, чтобы мы вместе писали, стали со-авторы?

– Нет. Зачем мне, если «ваше всё» я могу получить безымянным и дать ему своё имя.

Он не удивился. Он удивился бы, если бы в этом мире было чему удивляться.

– Но вы хотите, чтобы мы вместе писали.

– Да.

Он не ответил.

– Когда-нибудь потом наши имена могут встать рядом (и в жизни, и на обложке), – пояснила она.