Что было бы, если бы смерть была

Но «тот он», который не стал повторять – это был не тот он, что сидел напротив женщины и должен был бы дать ей новое, волшебное имя; согласитесь (это фатальный закон для рождаемых в смерть) – нужна какая-нибудь женщина, нельзя мужчине совсем без женщины.

Вспомним это сакраментальное: я хочу быть молод, с молодыми желаниями.

Вспомним это сакраментальное: «сделано»! Но (на этот раз «это») – было сделано не провиденциально, а согласовано и по воле его; то есть:

Его душа у монитора (мы вернулись назад, в самое начало декартовых координат, откуда начнется-таки история этого – совсем-совсем моего, удобного мне и Перельману – мира) перебирала женские имена и остановилась на «Хельге».

Да-да, мы вернулись (по линии координат) – немного назад, чтобы история стала понятна; но! Всего вышеописанного (и вышесказанного) – не то чтобы не стало, ему (вышесказанному) ещё только предстояло настать.

Итак, прошлое (продолженное) – Николай Перельман набрал номер, и Хельга ответила:

– Слушаю.

Николай предложил встретиться.

Поэтому женщина сказала:

– Я сейчас занята. Может, потом как-нибудь.

– И все же давайте встретимся, – просто сказал он. – Сегодня давайте.

– Хорошо, – уступила она.

Вот так они и оказались в ресторане на Невском проспекте, и оказались они – уже совсем-совсем другими (он уже начинал играть реальностями), нежели были знакомы до этой встречи. Он смотрел на неё, как на монитор (по которому можно вести курсор); впрочем, на всамделишный монитор (там, далеко, в однокомнатной квартире на проспекте Энергетиков) он тоже смотрел.

Всё (даже жизнь и смерть, и их различие) – можно было начинать с чистого листа, цинично и просто. Всё можно было (в ритме, слове, гарминии) – даже переиначить, чтобы и романтично, и сложно.

А и в «это», и в «не это» время… «Пришло» время вернуться отправленному за водкой телу, поэтому – на том самом проспекте Энергетиков скрипнула входная дверь той самой квартиры, и в неё вошло реальное тело того Перельмана, который всё ещё был прошлым будущим для прошлого (ибо пошлость всегда есть прошлость) ресторана.

Вот разве что это тело (по настоянию прошлых инстинктов) уже отхлебнуло водки.

Именно поэтому ресторанная Хельга вдруг перешла на петрониевскую латынь Сатирикона:

– Любезный Николай Перельман, – сказала она (реальная женщина) тому изображению на экране, что сидело сейчас перед ней в ресторане.