Прямо под сердцем

– И как же он узнает?

– Серьезно? Вы прикидываетесь или делаете вид? Он платит за операцию.

– И все же, ваше здоровье – это конфиденциальная информация, касающаяся только вас. Никто, в том числе и ваш муж, не имеет права доступа к ней. Только если вы разрешите. Вы записывали супруга в число доверенных лиц?

– Я… кажется, да… не помню…

– Давайте поднимем договор и, если что, подпишем новое приложение. Он получит только ту информацию, которую сообщите ему вы. И никто из клиники не скажет лишнего.

– Как будто я не знаю, что с деньгами и связями можно все.

– Можно, – не спорит Павел. – Но доступ к электронным картам только у врачей и руководства. Конечно, если ваш муж выйдет на начальство и убедит его выдать данные, я не смогу повлиять. Хотя прецедентов еще не было, наш шеф довольно строго относится к конфиденциальности. В конце концов, Полина, у нас не девяностые. Самое слабое место – это младший медперсонал. Нет ничего проще, чем взять карту в архиве и дать полистать за небольшое вознаграждение.

Но я лично прослежу, чтобы карта не попала к вашему мужу… м-м-м… по объективным причинам.

– Это как?

Я даже не надеюсь на удачу или чью-то помощь. Когда ее мне предложили в последний раз, все закончилось здесь, в холодной клинике.

– Я ее потеряю, – фыркает врач, и впервые в непроглядной тьме брезжит слабый свет.

Оказывается, убегать не так уж просто.

На вокзале я сильно нервничаю, стараясь не привлекать внимание. Молодая девушка, к счастью, не тот персонаж, который бросается в глаза.

Таких, как я, здесь достаточно. Встречают, провожают, ждут поезда. Главное не паниковать. Воронов еще не хватился меня, а если и хватился, не сообразил ехать на вокзал. Чтобы у него было меньше шансов меня найти, я не подхожу к кассам, а останавливаюсь у автомата с билетами и начинаю изучать расписание.

Через полчаса ближайшая электричка до небольшого городка неподалеку, и это то, что нужно. Да, легко вычислить, но оттуда я двину дальше, постараюсь поймать попутку. Потом снова и снова, пока не окажусь в безопасности и не выдохну.

Может, муж и не будет меня искать?

Зачем ему вообще сбежавшая жена? Может, ему и в голову не придет, что я могла отказаться от аборта. Решит, будто так оскорбил меня этим, что я ушла. Выдохнет, перекрестится, поклянется себе никогда больше не связываться с малолетними девицами, и на этом все кончится.

Но почему мне так слабо в это верится?

В другой жизни я могла бы стать детективом, наверное. Или телохранителем.