Аукцион

– Понятно… – протянул Валера и снова отвлекся на что-то за гранью динамика мобильного телефона.

– Чего звонишь-то? Соскучился? – хотя Алексей был явно не в самом лучшем расположении духа, звонок старого друга подействовал на него отрезвляюще.

– Еще чего, – усмехнулся тот. – Нужен ты мне больно…

– Ах ну да, у государственного человека нет времени отвлекаться на скромных рабов божьих! – Алексей обожал подтрунивать над товарищем – тот всегда очень удачно заводился, пытался отбиваться и делал этим самым любую шутку куда более смешной, чем предполагалось.

– Да, именно так. Это тебе не честных людей на деньги разводить… – серьезным тоном согласился следователь. На заднем фоне что-то громко зарычало: мотор, наверное.

Алексей не припомнил в последние годы ни одного разговора, когда бы Валера не пытался бы представить коллег Алексея по цеху не меньше, чем слугами дьявола.

– Ну и кто мне об этом говорит? Чиновник? – расхохотался помощник адвоката.

Валера только фыркнул в трубку.

– Короче, у меня тут пузырек с собой, есть что пожрать? – перешел наконец к делу следователь.

– Колбасы и хлеба найду, наверное, – неуверенно ответил Алексей. – Не опаздывай, уже около одиннадцати.

– Буду минут через пятнадцать, – сказал Валера и отключился.

Естественно, приехал он через час.

– Пунктуальность королей? – встретил друга на пороге Алексей.

– Пробки, начальство, мудаки, – коротко пояснил Валера и протянул бутыль.

Алексей присвистнул.

– Односолодовый? Батенька, да вы жируете! – прокомментировал он.

– Отцу моему скажи спасибо. С моей зарплатой мне только пробку от этого понюхать дадут. Здравствуйте! – последнее было адресовано и маме, и папе Алексея, суетившимся вокруг плиты. При входе в квартиру человек сразу попадал в обширный коридор, из которого была открыта дверь на кухню, спаренную с большой гостиной.

В хорошо известные годы семья Алексея сумела неплохо подняться над чертой бедности, превратившись в уверенных середняков.

Отец неодобрительно посмотрел на пузырек в руках Алексея, но промолчал. Сам-то он всегда был не прочь махнуть одну другую чарку за ужином и после него. Однако по его глубокому убеждению, остальные должны были поступать исключительно иначе: его личный пример рассматривался как негативный и не подлежащий повторению.