Монастырь, Руническая повесть

Но черты и резы на камне неожиданно для меня стали складываться в буквы и слова, и я прочитал вслух плохо сохранившуюся замшелую надпись на камне:

– «Покоящийся здесь да упокоится вовек»… Слушай, Бородач, как может покоящийся не быть успокоенным?

Бородач разогнулся, вылез из ямы и, шумно дыша, протянул мне лопату.

– Может, это нечисть какая-нибудь, —продолжил я, старался преодолеть дрожь в руках. – Может, оборотень или вампир здесь лежит. Откуда нам знать? Может, не надо копать здесь могилу?

Я взял лопату и тяжело спрыгнул в выкопанную Бородачом яму.

–Нет, не думаю, – ответил тот. – Это все сказки неграмотных пугать. Мы же в Монастыре. Скорее всего, здесь покоится в мире праведный монах или великий воин… Ты копай, копай. Не разговаривай, а то они скоро пахнуть начнут, —Бородач покосился на троих покойных и сморщил нос.

Мне показалось, что один из них шевельнулся. Видения начались от голода, не иначе.

– Что б тебя! – Закричал не своим голосом Бородач.

– Что!? – Я разогнулся.

От резкого движения или от голода у меня пошли перед глазами круги и пятна.

Один из покойных встал и с недоумением смотрел на нас. Это был Сума. С него-то я и снял сапоги.

– Братцы, вы что, похоронить меня решили заживо? – Он слабо улыбался и зябко переступал с ноги на ногу. – Сапоги-то мои видел кто?

– Да ты стяни с кого-нибудь из них, поди не обеднеют, – Бородач махнул рукой на двух оставшихся покойников. Сума последовал его совету и через мгновение уже был обутым.

– Слушайте, братцы, пора это безобразие-то с сапогами заканчивать.

Это же просто кошмар какой-то! Просыпаешься утром, а мало того, что босой, так тебя ж еще и погребать собираются.

Я снова начал копать. Хорошо, что Сума живой – могилу теперь придется меньше делать.

– Остальные-то точно мертвые? – Сума пнул носком сапога один, потом другой труп. Они, окоченевшие, не шевельнулись. – А что у нас с едой-то?

Сума отличался одной особенностью – он очень любил поесть, что в условиях войны, а тем более отступления было почти невозможно, а он, похоже, постоянно думал только о еде.

По крайней мере, его воспоминания о том, какие чудесные пироги и соления готовила его мама, для меня были просто невыносимы. Я придерживался общепринятого негласного правила не вспоминать о мирном времени. Хотя бы вслух.

– А ничего у нас с едой, Сума, ничего. – Бородач сменил меня и спрыгнул в яму. – Мы же в монастыре и питаться теперь будем исключительно святым духом.