Агата

Дождь слезами стекал по стеклам, к которым льнула ночная мгла. Девушка несмело придвинулась ближе и спросила, совсем уже тихо:

– Когда это случилось?

– Пятнадцать лет назад…

    Санкт-Петербург, 31 октября 1999 г.

– Паша, – мама повернулась к нему, улыбаясь, – тебе нравится наш новый дом?

Он поднял взгляд на окна второго этажа красивого особняка девятнадцатого века. Немолодой, суетливый посредник пояснял, показывая на чернеющий в осенних сумерках фасад:

– Вот эти, горящие окна – соседняя квартира, а следующие пять – ваши.

– Шесть, – уточнила мать, вздернув тонкие брови.

– Нет, пять. Я знаю, это странно, но и по плану в этой квартире только пять окон, вот.

Он протянул какие-то бумаги, и они начали тихо спорить. Павел же, не отрываясь, смотрел в отливавшие опаловой матовостью окна, и в особенности на то, на плане отсутствовавшее. И вдруг вздрогнул, потому, что мог поклясться – на мгновение к стеклу прильнуло детское личико, фарфорово-бледное, с расплывавшейся темнотой в области глаз.

Посредник отдал ключи, и они с мамой еще раз подивились необыкновенно низкой цене, по которой удалось купить эту замечательную квартиру, к тому же с мебелью и обстановкой, оставшейся от первых ее хозяев. Поднялись по широкой каменной лестнице, пока возились с ключами, дверь соседней квартиры отворилась и на площадку вышла пожилая женщина, остановилась, с усмешкой наблюдая за ними.

– Здравствуйте, мы ваши новые соседи, – весело поприветствовала ее мама.

– К сожалению, ненадолго, – странная улыбка появилась на лице пожилой женщины.

– Простите?

– Не вы первые квартиру эту покупаете. Да только никто в ней не задержался, проклята она. Уж я-то знаю, моя мать тут горничной служила.

Мама пожала плечами, и они вошли в темный коридор. И словно холодом могильным повеяло, когда захлопнулась входная дверь. Прошли по залам, включая свет, благо предыдущие жильцы заменили восковые свечи в бронзовых настенных канделябрах на электрические. Скрипел вощеный паркет, в люстрах тускло сверкало венецианское рубиновое стекло, на полках стояли книги в переплетах тисненой кожи, а беккеровское пианино лишь ждало прикосновения пальцев.

Вещи уже были распакованы приходящей горничной, заправлены свежим, хрустящим сатином постели, стоял новенький сосновый мольберт в гостиной, а на каминной полке скалили пылающие рты хеллоуинские тыквы.