Либертион

Это, вроде бы, настоящий Буше висит слева от рабочего стола? И если уж на то пошло, человечество всегда жаждало денег.

«Ну, Ланселот, ну еще, милый…»

– Конечно, но прежде людям говорили, что жизнь полна скорбей и трудна. Что трудности эти нам даны, чтобы нас испытать и закалить. Теперь же любую малейшую трудность человек воспринимает как личное оскорбление. Как же так, ведь она не запланирована! Со всех сторон человеку твердят, что он достоин лучшего, должен верить в себя, думать только о хорошем, и тогда оно материализуется…

«Есть!.

Ланселот лениво потянулся, пнул сумочку лапой, и она не только упала, но и рассыпала по полу все содержимое.

«О Ланселот, ты лучший из рыцарей. Как мудр был мой выбор, павший на тебя в зоомагазине. А я еще колебался – подарить ей на Рождество тебя или очередную электронную дрянь».

– Ну не знаю, – Лора бережно пересадила бульдога на диван, и нагнулась за упавшей сумочкой, – мы живем в свободной империи. Порассуждал бы ты публично о мироздании лет пятьсот назад.

Она низко наклонилась, отчего собранные в конский хвост волосы упали вниз, обнажив стройную шею с нежными, золотистыми завитками волос. Блузка приподнялась, открыв полоску покрытой легким загаром спины. Тиберию отчего-то вдруг стало жарко, галстук мешал, и он машинально ослабил шелковый узел.

– Кроме права не быть счастливым, – возразил Майкл.

– Я понимаю, о чем ты, – Лора, пытаясь извлечь из-под дивана укатившуюся помаду, опустилась на четвереньки, спиной к Тиберию и Майклу, – что современный человек… Ну никак не могу дотянуться.

Она, насколько могла, вытянула руку, пытаясь поймать гладкий золотой цилиндр, который от толчка ее пальцев откатился еще дальше. Почти касаясь грудью пола, Лора прогнулась еще сильнее, и тонкая ткань брюк плотно обтянула стройные бедра и широко раздвинутые ноги.

Тиберий закрыл глаза и так плотно сжал зубы, что они скрипнули. Теперь тесным стал не только галстук.

«Успокойся, извращенец».

– Так, почти достала, – выгнувшись, как кошка, Лора наконец дотянулась кончиками пальцев до злополучной помады. Когда она выпрямилась, верхняя пуговка блузки, не выдержав выпавших на ее долю испытаний, расстегнулась.

– Тиберий, ты только что сломал мою любимую обсидиановую ручку, – заметил Майкл.