Либертион

Стрелка, сколько ее Майкл не смазывал, все равно немножко скрипела, передвигаясь с деления на деление, и звук был такой уютный.

Принесли чай, в толстых фарфоровых чашках цвета взбитых сливок. Лора немного потеплела, уже не так сердито смотрела на Тиберия и даже улыбнулась, когда бессовестный Ланселот тихонько стащил с подноса печенье.

– Лора, милая, не дуйся, – Майкл весело подмигнул ей. – Ты бы видела лицо психотерапевта, когда она позвонила в полицию, а там от него отказались и умоляли взять его обратно!

– Ничего смешного.

– Ну что ты! Представляешь, сижу у себя в кабинете, тут крик, шум, гам. Докладывают, что один пациент довел врача до обморока, кстати, что ты такого поведал бедняжке Корделии? Она просит отпуск без содержания.

– Слабенькая какая.

– Так вот, мне говорят, что этот пациент сломал челюсть одному санитару и руку другому. Я сразу узнал стиль. Только мой обожаемый друг детства, светило в области истории и этнологии может за полчаса свести с ума даже сумасшедший дом.

Тиберий, милый, ты санитаров зачем избил?

– Ну… Это как-то случайно получилось. Рефлекторно, что ли. Сижу я в кресле, беседую с милой девушкой на приятные, не значащие темы, как вдруг влетают твои парни, наваливаются на меня, затыкают рот, кстати, – Тиберий оживился, – ну, к наручникам я за сегодняшний день уже привык, а кляп-то зачем?

– Ну, мой милый, – Майкл лукаво и добродушно взглянул на Тиберия, – тебе ли объяснять? Язык – страшнейшее из существующих оружий. Собственно, с чего начались все проблемы этого мира? Да-да.

«Вначале было слово». А что потом? Грехопадение, войны, бедствия всякие. Или вот, к примеру, змей Еву чем обольстил? Словом опять же.

– Мне конечно лестно подобное сравнение, – проворчал Тиберий, но если бы я так умел врать, как вышеупомянутое пресмыкающееся, моя жизнь была бы куда проще.

Доктор Сторм расхохотался, и все его добродушное, румяное лицо просияло. Тиберий, глядя на него, испытывал смесь восхищения и легкой зависти. Доктор Сторм относился к редкой породе людей, до страсти преданной своему делу, и оттого не замечавшей, что твориться вокруг.

Он напоминал Тиберию французского художника Луи Давида, писавшего прекрасные картины независимо от режима правления, царившего в то время. Будучи при правительстве тем, что сейчас называют «бренд менеджер», он то сжигал трехметровое соломенное чучело, символизировавшее монархию, то такое же чучело революции, нисколько о том не беспокоясь.