Молодой Бояркин

 – Если у

меня есть рабочее место, значит, я должен на нем находиться. А если не нахожусь, то там

должно меня не хватать…

Николай выбрался из-за стола и пошел в кухню. Ему хотелось спокойно поговорить с

матерью. Но матери, хоть Анютка ей и помогала, было некогда – на стол требовалось то одно,

то другое. Бояркин, уставший за дорогу, с трудом дождался, когда гости разойдутся, лег на

веранде и тут же отключился.

Поднялся он поздно и вспомнил разговор, слышанный сквозь сон рано утром, когда

мать загремела подойником.

недодоили.

– Почему? – хрипло спросил отец.

– Да что же ты их не знаешь? Ушли и все побросали.

– Ладно, сейчас приеду.

Этот эпизод обрадовал Николая – в отцовском "я" было все же не только пустое

бахвальство.

Было еще очень рано – в воздухе чувствовалась свежесть. Николай привык к свежести

камня, воды и металла, но здесь он почувствовал и вспомнил утреннюю свежесть старого

потрескавшегося дерева, плодородной земли, всего зеленого, влажного мира.

улице мычали глухо, и Николай не открывая глаз, догадался, что в селе туман. Туман здесь не

молочно-белый, как на море, а прозрачный и легкий, клубящийся от реки, каким видел его

Николай в детстве, уходя раным-рано с матерью за брусникой. Подняться бы, полюбоваться

им, но сон оказался слаще, да и куда спешить – насмотрится еще. Повернувшись к стене,

Николай глубоко, счастливо вздохнул и подтянул одеяло – хорошо было спать, как и

положено, ночью, спать сколько захочешь, не бояться, что тебя тронут за плечо и скажут: "На

вахту".

Мать работала на почте, и на день ее отпустили. Когда сын в одних брюках с широким

черным ремнем и блестящей бляхой сел за стол на веранде, она налила ему утреннего, уже

остывшего молока. Клеенка на столе была теплая, голую спину прижигало раскаляющимся

солнцем, и Николай, сидел, жмурясь от удовольствия.

На мотоцикле подъехал отец. Ему надо было опохмелиться, и он стал ласково

заговаривать с матерью.

– Ой, ну и трепло же ты, – высказывала мать, пользуясь возможностью, – чего

городил-то вчера-а! Я чуть со стыда не сгорела.

– Да ладно, Маша, никто ничего не помнит. Все подпили. Я же знаю, когда что

говорить.

Николай с улыбкой слушал их беззлобное переругивание. Отец все же добился своего

и, выпив стопку, освобождено крякнул. Мать вдруг рассмеялась, увидев на усах сына полоску

от молока.