Молодой Бояркин

Даже на вольном ветерке от него пахло

овечьей шерстью, конским потом и дымом. Обрадовавшись племяннику, он начал было

расспрашивать о службе, о корабле – дядю Мишу всегда интересовало все, касающееся

службы и войны. Он и читал-то лишь военные мемуары, убежденно заявляя, что все

остальное болтовня. Но разговора не вышло: лающие собаки не давали сказать ни слова.

Сначала Михаил прикрикивал на них, но потом разозлено, но все-таки и с гордостью за таких

злых собак сплюнул и перешел к делу.

– Как же мы теперь твою баранушку найдем, – сказал он брату, кивнув на отару,

рассыпавшуюся по пологому склону, – не будешь же их сейчас в раскол загонять.

скомим прямо на месте – и лови любую. Втроем-то поймаем.

Но от Николая было мало толку. Он только помогал "комить", то есть так плотно

сгонять отару с разных сторон, чтобы овцы не сразу успевали разбегаться. Николай мог бы

поймать, но ему не хотелось, чтобы зарезали овцу, пойманную именно им. Первым поймал

Михаил. Овца дергала ногой, сотрясая руку, зажавшую ее, но Михаил дернул порезче, и овца

упала.

вытер рукавом вспотевший лоб, закурил, посмотрел шерсть, раздвинув ее пальцами, и начал

связывать ноги. У овцы высоко вздымались бока. Она блеяла, повернув голову в сторону

отары. Некоторые овцы, принявшиеся снова щипать траву, равнодушно ответили ей.

– Эх, жалко, что я сегодня на смене, – сказал Михаил. – Выпил бы с вами, да и овца

жирная попала.

Возвращаясь, молчали. Отец два раза останавливал машину и посылал Николая

проверить, не случилось ли чего с овцой в багажнике. Николай открывал багажник, овца

поднимала голову и смиренно смотрела из-под крышки. Дома отец положил ее на пыльный

земляной пол гаража и ушел, оставив в темноте за плотными дверями. Резать ее было решено

попозже, когда будет меньше мух, а пока отец и сын стали с разговорами осматривать

хозяйство. Назначенное время приближалось, и отец, предвидя выпивку со свежим мясом,

все больше оживлялся.

Под вечер Николай еще раз зашел в гараж посмотреть на овцу. Она лежала в прежнем

положении. Николай, ухватясь за шерсть, поднял ей голову и тут же бросил, увидев большие,

все такие же тихие и смирные глаза.

– Ну, пойдем, – встретив на крыльце, сказал ему отец, протягивая нож, только что

поправленный на оселке.

– Иди, я сейчас, – отвернувшись, проговорил Николай.