Молодой Бояркин

 – Еще мне же и жалуешься.

Многие советовали морду тебе начистить. Твое счастье, что я слишком добрый. Но хоть

теперь-то ты будь мужиком! Пойми ты, в конце концов, хоть что-нибудь на этом свете. Тебе

сколько? Тебе ведь уже девятнадцать лет!

Бояркин миновал продовольственные склады, миновал волейбольные площадки,

окруженные тополями, где иногда играли с ротой обслуживания, но выиграли всего однажды,

потому что тренироваться было некогда. Миновал крупнопанельное здание штаба, по

привычке опасаясь встречи со строгим комбригом и, с улыбкой козырнув караульному, вышел

за ворота части.

жестяные, с намалеванными черными якорями, но за ними все было настоящим – теперь уж

он знал. Знал и то, что пройдут потом годы, но память всегда будет вызывать из той жизни

какой-нибудь случай, мысль, ощущение. А ночами совсем беспричинно будут приходить

корабли, товарищи, бегущие волны…

Улица прибалтийского города показалась в этот раз особенно тесной.

человеке существуют семена тысячи ощущений, и в том числе ощущение простора,

возникающее в том случае, если человек живет в условиях, где его взгляд ничем не

ограничен. Но если он живет в этих условиях долго, то ощущение может перерасти в

потребность личности. Взгляд Бояркина, привыкший к шири моря, упирался в дома, в

башни, в деревья. "Наверное, я подрос", – подумал Николай. Слово "рост" было для него

словом-символом.

У отца был брат Михаил, который жил на окраине Елкино. Дядя Миша был хмурым и

немного желчным человеком. В восемнадцать лет он пошел на войну и вернулся с четырьмя

орденами и тремя ранениями. Однажды, еще учась в школе, Николай рассматривал его

награды, документы и заинтересовался медицинской карточкой, заполненной в сорок первом

году, после первого ранения. В графе "рост" стояло "170 сантиметров", но дядя Миша был

одного роста с племянником, а значит, на пять сантиметров выше.

– Нет, тут все правильно – он, – таким я и был, а уж потом, на войне, вытянулся,

подрос. Но это пустяки в сравнении с тем, насколько тогда я, сопливый пацан, подрос в душе.

Тут сантиметрами не измеришь.

Этот разговор Николай вспомнил и переосмыслил лишь на службе в письмах к

Игорьку Крышину. "Человек подрастает на события, – написал он, – на дождь, на любовь, на

смерть товарища, на ненависть. Все это и есть истинный человеческий рост".