Аспазия

– Да, эти павлины очень красивы, – непринужденно сказала Аспазия, – и ты сам должен был бы пойти посмотреть на них.

– Я недавно проходил мимо дома Пирилампа, – отвечал Гиппоникос, – и слышал, как кричали эти животные, этого для меня было достаточно. Конечно, всякий может искать себе развлечений, где ему угодно. То, что имеешь у себя дома, надоедает, и, как я замечаю, очень часто гостеприимство плохо вознаграждается.

При этих словах Гиппоникос посмотрел в лицо Аспазии, надеясь, что она скажет что-нибудь, но она молчала.

– Ты знаешь, Аспазия, я освободил тебя в Мегаре из очень неприятных затруднений, я привез тебя сюда в Афины, я дружески принял тебя у себя в доме, я много для тебя сделал, а теперь, скажи, какую благодарность получил я за все это?

– Тот, кто требует благодарности таким образом, – отвечала Аспазия, – тот желает платы, а не благодарности и ты также, как я вижу, хочешь, чтобы тебе заплатили за то, что ты сделал для меня. И, как кажется, твои благодеяния имеют определенную цену, но, напрасно, Гиппоникос, ты не объявил этой цены вперед, теперь же ты сердишься, как торговка на рынке, за то, что твоя цена слишком высока для покупателя.

– Не извращай дела, Аспазия, – возразил Гиппоникос, – ты знаешь, что это я покупатель и за твое расположение я готов был заплатить всем…

– В таком случае я – товар! – вскричала Аспазия. Хорошо, пусть будет так – я товар! Если ты хочешь, меня можно купить…

– За какую цену? – спросил Гиппоникос.

– Всеми твоими богатствами тебе не заплатить ее, – возразила Аспазия.

– Это только слова, – сказал он и его лицо снова приняло добродушное выражение. – Тебя более нельзя купить, вот и все! Другой купил тебя, какой ценой – это твое дело, и так как этот другой – великий Перикл, то я не сержусь ни на него, ни на тебя. Я люблю Перикла и желаю ему всего хорошего, он некогда сделал мне большое одолжение, которого я никогда не забуду: он избавил меня от несносной жены, которая была в то время еще хороша, но также несносна, как и теперь.

Сказав это, Гиппоникос встал и удалился.

Первой мыслью Аспазии после его ухода было то, что ей неприлично дальше пользоваться гостеприимством Гиппоникоса. Она позвала свою рабыню, приказала нагрузить пару мулов вещами и отвезти их к милезианке, жившей уже несколько лет в Афинах, которая была подругой матери Аспазии, и теперь любила почти материнской любовью свою соотечественницу.