Аспазия

Она была стройна и в то же время фигура ее была роскошна, походка тверда и вместе с тем грациозна. Мягкие, вьющиеся волосы были с золотистым оттенком, все лицо было невыразимо прекрасно, но лучше всего был блеск ее чудных глаз.

Ее платье из желтого, мягкого виссона, очень шло ей. Спереди оно было укреплено на груди красивым аграфом, одна половина верхней полы, перекинутая через плечо, спускалась сзади красивыми складками. Красивые руки открывались до плеч. Это был обыкновенный хитон греческих женщин, но яркий и пестрый, как у ионийских или лидийских женщин.

Когда эта очаровательная женщина вошла в сопровождении Задумчивого и очутилась в мужском обществе, где находился сам могущественный Перикл, она остановилась как бы в нерешительности, но Алкаменес вышел ей навстречу, взял за руку и сказал:

– Олимпиец Перикл желает видеть прекрасную и мудрую милезианку.

– Как ни велико мое желание видеть всеми уважаемую женщину, – сказал Перикл, – прежде всего я хочу разрешить спор между Агоракритом и тобою Алкаменес.

– Какова страна – таковы и храмы, каков человек – таковы и его боги! Разве сами Олимпийцы не доказывали много раз, что для них доставляет удовольствие смотреться, как в зеркало, в души афинян? Разве не они вдохнули в людей искусство ваяния? Разве не они дали Аттике лучшую глину и самый лучший мрамор для построек и для статуй? – ответила вопросом на вопрос прекрасная милезианка.

– Действительно, – вскричал Алкаменес, – мы имеем все, кроме достойного поля деятельности! Я и мои товарищи, продолжал он, указывая на остальных учеников, – уже давно стремимся работать, резец в наших руках горит от нетерпения!

Возгласы одобрения раздались в мастерской Фидия.

– Успокойся, Алкаменес, – сказала милезианка с особенным ударением на словах, – Афины разбогатели, страшно разбогатели.

При этих словах красавица чарующим взглядом поглядела на Перикла, который в это время говорил себе:

«Клянусь богами, волосы этой женщины самое золотое сокровище Делоса, за них не жалко отдать все делосское золото».

Затем он несколько времени задумчиво стоял, опустив голову, тогда как взгляды всех были устремлены на него.