Иуда

Почему именно старые?

Он с тревожным недоумением взглянул на старика, как бы надеясь в ответе на этот вопрос найти разрешение важной загадки. Но, когда тот ничего не ответил, он продолжал:

– Но, когда я пришел сюда, нет, постой, ведь у меня старуха-мать, – она слепая, и вот она тоже помешалась и ни днем, ни ночью не давала мне покою, так что, в конце концов, я должен был уступить ей и повести ее сюда.

– Но вот что я скажу тебе, – прибавил он шепотом, – я боялся; все время у меня было предчувствие несчастия, что-то предостерегало меня, да, я боялся!

Он взглянул на старика и сердито перебил сам себя:

– Нет, неправда! Я не боялся его, – я его ненавидел, и когда он стоял передо мной со своими иссохшими членами и горящими глазами, – глаза, эти глаза, – с тех пор я вижу их повсюду… Но я не боялся его; он проклинал и угрожал, говорил о каре Господней и об адском огне, и тогда я расхохотался над ним, прямо в лицо ему расхохотался!

Он тревожно и пытливо взглянул на старика.

– Горе тебе! Что ты сделал! – воскликнул он.

Лицо Иуды омрачилось, и подозрение мелькнуло в его взоре.

– Да, я сделал это, – глухо сказал он, – и сделал бы это и во второй раз… Ты сам же сказал, чего мне бояться его?

Старик испуганно отступил назад и, как бы стараясь остановить его, протянул вперед руки. Иуда презрительно засмеялся.

– Ты тоже боишься его!

Он повернулся и прошел несколько шагов; потом опять остановился и произнес медленно, как бы вызывающе:

– Я ненавижу его!

И, не обращая больше внимания на старика, он удалился медлительной поступью, упрямо питая в себе эту мысль, цепляясь за нее, как за спасительную доску в том сомнении, которое пробудилось в его душе.

Вдруг ему вспомнились последние слова старца, и он снова остановился.

– Мне горе? – подумал он. – За что? И он, пророк, тоже проклял меня! А я сам, разве не клял я и не проклинал!

Внезапно на него напала ужасная тоска; повинуясь внушению минуты, он упал на колени и пролепетал:

– Господи, неужели же все – проклятие? Господи, я устал клясть и устал принимать проклятия.

Но у него было безотрадное чувство, что молитвы его, никем не услышанные, тщетно оглашают пространство.

«Ах, я глупец! – подумал он, – ведь Он Бог гнева! Но в чем же моя вина, в чем же моя вина?»

Он бросился на землю и закрыл лицо руками.