Питер Терпи

Сосредоточься на не думании.

***

12:49. В дверь постучали. Перед Корнеем стоял восторженный парень.

– День прекрасный! – воскликнул он и полез обниматься, – Корнейка, неужели решился-таки!

– Откуда ты здесь? – трепыхаясь в объятиях, спросил Корней.

– Ты же мне сам вчера ночью позвонил. Забыл, что ли? Али в пьянстве памятью потерялся насовсем?

– Идут тебе бакенбарды, Веня, – вырвавшись из объятий друга, тихо заметил Корней.

– По-пушкински хочу. Чай в Питере живём.

– Ну да, так ты хоть не выглядишь на шестнадцать.

– Ой, мне вечно будет шестнадцать!

Веня вошёл в комнату, огляделся.

– Не прибрано тут у тебя. По-холостяцки, – он достал из своего рюкзака колу и виски. – Посуда есть?

Корней показал на подоконник с нестройным рядом кружек – в каждой по чуть-чуть оставалось воды. Веня подошёл к окну, открыл его, вылил из двух кружек воду, понюхал их и налил сначала виски, а потом колу.

– Ты здесь случаем не ради прелюбодеяния случайного, а? – спросил Веня, подавая стакан другу.

– Я не заметил.

– Ах, какой ты, право, Мюнхгаузен! Но только у тебя врать не получается.

После третьей кружки виски с колой Корней уже улыбкой отвечал на витиеватые речи Вени, а на предложение пойти выпить в Эрмитаж, ответил утвердительно-радостно.

– Возьмём за углом ещё бутыль, – планировал Веня, – нальём этого благородного напитку в тару из-под колы. У меня в рюкзаке двойное дно – пронесём тишайше.

Так и порешили. Вышли из комнаты. Корней прошёл мимо Ани, кивнул ей и быстро прошёл мимо, чувствуя затылком, как Аня улыбается ему вслед.

– А ведь верно, она тебя нравится? – Веня посмотрел на друга испытующе. – То-то сермяжишься.

– Дай выпить.

– Пожалуйста.

– Мы на метро поедем?

Веня смолчал. Повернули направо, потом ещё направо, заскочили в шаурмичную-магазин, купили ещё виски и прямо в магазине перелили его в бутылку с остатками колы.

– Это тебе не Москва, Корнейка. Здесь почти до всего с полчаса пешим ходом, – сообщил Веня. – Особенно нашим-то, московским ходом. Ты хлебай, хлебай лучше, больше.

Тяжёлое свинцовое небо, приговорённое к вечной хмурости, словно ситце, напитываясь светом, пропускало солнечные лучи.