Сны о Генриетте

Тем более в сорок с хвостиком её темперамент стал гораздо горячей, чем в двадцать, да и умений в этой сфере добавилось.

– Конечно, проходите, смотрите, милейший. Только снимите обувь, а то весь паркет мне испортите, – она наклонилась, подавая ему тапки, так, чтобы он обратил свой взор на ее пышную грудь в вырезе халатика. Однако “Аполлон”, к ее досаде, смотрел в другую сторону.

“Ладно, красавчик, поглядим еще, кто кого. От меня так просто не уйдешь,” – подумала Генриетта, а вслух сказала:

– Я вас провожу, – она хищно улыбнулась.

– А вот и ванная, – открыла она дверь, и мужчина аж присвистнул. Комната скорее напоминала будуар, чем привычную ванную. Огромные размеры, ванна в ретро-стиле на золочёных ножках, туалетный столик с банкеткой. Прям дворец в миниатюре.

– Осматривайтесь, а я вам пока чайку заварю. Или, может, кофе предпочитаете?

– Благода'ствую, хозяйка.

Генриетта невольно вновь им залюбовалась. До чего ж хорош, стервец! Но, одернув себя, поспешила на кухню. Она успеет с ним ещё пообщаться позже.

Через несколько минут хозяйка принесла незваному гостю поднос с чашкой чая и вазой с конфетами. Поставив его на туалетный столик, она поинтересовалась:.

– Ну что, нашли протечку?

– Вы были п'авы: тут абсолютно сухо.

– Вот видите, я ж говорила.

– Ст'анно. П'осили с'очно п’иехать. Может, я ко'пус пе'епутал?.

– Ах, голубчик, надо бы. Вы пейте чаёк, пейте. Уж, не взыщите: в гостиную не приглашаю, у меня там рабочие материалы разложены.

– Да ничего, я тут, на банкетке п'ист'оюсь. С ут'а по вызовам бегаю, чего-то устал.

– Да-да, конечно, передохните, – лепетала Генриетта с несвойственной ей любезностью, – Вы извините, ко мне тут должны прийти, мне нужно подготовиться, так что я вас оставлю ненадолго.

***

Некоторое время спустя тридцатипятилетний красавец-сантехник Платон Козлов очнулся от похлопываний по щеке.

– Давай-давай, пора просыпаться, голубчик, – услышал он женский голос и открыл глаза. От увиденного он чуть не вскрикнул. Вернее он это сделал, но у него не получилось: во рту ощущался силиконовый шар, не позволявший произнести ни звука, кроме невнятного мычания.