Леди в белых халатах

– Позже подумаешь об этом! – остановила себя Танька, растягивая губы в улыбке и опуская глазоньки долу, как учили заведующая и старшая.

– Танюша! – проскрипела Иванова.

Танька боязливо подняла глаза.

Золотой зуб в расщелине старческого рта хищно блеснул.

– Спасибо тебе за твою доброту, за терпение, за старания. Я говорила тебе милая, что обязательно сделаю дорогой подарок.

Танька замерла в ожидании, стараясь не выдать своей радости. Напрасно, сердце её стучало так, что казалось, его стук слышен во всём отделении.

– Ничего нет дороже детской радости, дорогая моя, – провозгласила старуха, протягивая Таньке лист бумаги, вырванный из школьного альбома.

На этом листе, неумелой рукой пятилетнего карапуза была нарисована кровать, на которой высилось человеческое тело – кружок, кружок и четыре кривые палки. Вероятно, мальчик хотел изобразить свою любимую бабулю. Рядом с кроватью, стояла, по всей видимости, Танька, на что указывал синий халат и почему-то красный крест на квадратной шапке.

– Спасибо, – прошептала девушка, забирая рисунок ослабевшей рукой.

– Нет, нет, нет! Такого не должно быть, это не правильно! – бестолково билось в её голове. – Неужели ничего не будет, ни денег, ни поездки в Германию, ни Лёшкиного выздоровления? Волосатые ноги, простыни пропахшие мочой, ягодицы в мелких прыщах – всё зря, всё напрасно!

Иванова буравила Шарикову выжидательным взглядом, выискивая в её лице хоть какую– то толику умиления или восхищения.

– Вытри себе задницу этой бумажкой! – хотелось закричать девушке, а потом биться, биться, биться головой о стену.

– Лёша, любимый, прости меня! – вспыхивали огненные буквы перед внутренним взором.

Высокопоставленный сынок, кивнув в очередной раз, повёл свою мамашу дальше, к лифтам.

А Танька, больше ничего не видя за пеленой слёз, бросилась в туалет. Чтобы там, закрывшись в кабинке, не тая своего отчаяния, по – волчьи завыть, разрывая злосчастный рисунок и бросая клочки в унитаз.

Жизненный план.

Крупные мохнатые снежинки, облитые рыжим светом уличных фонарей, отчаянно бились в лобовое стекло. На город уже давно опустились мутные, густые и тяжёлые, словно остывший столовский кисель, зимние сумерки.