Три шершавых языка

Боль по всему телу и ежедневное смещение границ своих возможностей, как в области физической силы, так и силы воли, оказались довольно мощным средством в борьбе с унынием и неутолимой злобой на весь мир. К тому же его перестало беспокоить будущее, что ждало впереди.

Однажды Марка разбудил страшный удар по заду через решетчатое дно второго яруса кровати. Словно облитый ледяной водой, он подскочил на ноги и выстроился перед Куртом, прозябая от холода. Курт лежал, закинув ногу на ногу, в одежде на нерасправленной кровати.

– У меня кончились сигареты, так что слушай меня, – начал он. – Сейчас ты пойдешь на чердак. Там перед ним будет решетчатая дверь на замке. Один прут двери сдергиваешь и валишь дальше до слухового окна. Находишь веревку, и с ней по пожарной лестнице слева здания. Понял?

– Да, – ответил Марк.

– Тогда дальше. Привязываешь веревку к нижней перекладине лестницы, иначе потом ты допрыгнуть до нее не сможешь. Запомнил?

– Да.

– Значит, идешь дальше, и главное, никому не попадаясь на глаза, добираешься до левого заднего угла ограды.

– Да.

– Помнишь тот дом с продуктовым магазином, ну тот, что самый ближний? – спросил Курт, и продолжил не дожидаясь ответа. – Заходишь в третий подъезд за магазином и звонишь в квартиру номер 49. Кто если спросит, скажешь, что от меня. Отдашь деньги, а тебе передадут сигареты.

– Понял.

– И не дай боже, тебя поймают или ты расскажешь, как выбрался, тебе лучше тогда сразу в окно прыгнуть. Понял меня? – доканывал его Курт, вкладывая в руку бумажные купюры и какой-то металлический предмет.

– Я понял, – ответил Марк как заведенный.

– Да, еще кое-что, – вспомнил Курт. – Сюда принесешь только одну пачку, остальное спрячь на чердаке. Но чтобы никуда это не пропало. В общем, скачи, скачи, быстрый олень.

Марк нисколько не боялся оказаться в объятиях внешнего мира в нарушение режима заведения. Но уж точно никогда не бродил там глубоким вечером, хоть и ранней, но прохладной осенью, одетый в тапочки и легкую одежду. Волнение захлестывало его, сердце билось, отдавая ударами в ушах. Напряжение было такое, что казалось, воздух превратился в эфир, густой и упругий, всеми силами упиравшийся его движениям. Но оставить дело он не мог, следовало идти до конца.