Тьма императора. Жизнь на двоих

Мертвый человек не ощущается так, как сейчас ощущается София. Понимаете? Вы чувствуете ее живой. И я чувствую. Только тела нет.

А ведь действительно…

Вагариус вновь взглянул на контур, понимая теперь, почему Эн взялась за дело, казавшееся безнадежным. Он тоже видел умерших людей и знал, что от них идет энергетический холод.

София – точнее, ее контур – был теплым, как контур живого человека.

– Этот эффект возникает из-за того, что Софию держит ее высочество? – спросил Вано негромко, боясь услышать ответ.

– Нет, айл Вагариус.

Агата только не дает ему погаснуть, да и держит она его, потому что тоже ощущает Софию. Думаю, ощущает еще более живой, чем мы.

Эн посмотрела на койку, где лежала принцесса, и улыбнулась.

– Она сейчас сказала: «Да!»

– Ее высочество… говорит с вами? – выдохнула Синтия. – Мысленно?

– Говорит. Она мне вообще уже много всего рассказала, – Эн улыбнулась шире. – У меня были вопросы к Агате по поводу ощущений от удерживания контура. И она подтвердила мои догадки, сказав, что чувствует Софию очень живой и теплой – как будто ваша дочь ее обнимает.

Только тела нет, – повторила Эн. – Но я постараюсь что-нибудь придумать, обещаю. А сейчас, пожалуйста, идите в процедурную, сдайте кровь, она точно пригодится.

– А потом… можно прийти сюда? – спросила Синтия робко. – Я бы хотела немного побыть здесь. Если вы не возражаете.

– Не возражаю. Только вам, айл Вагариус, лучше вернуться в палату. Насколько я помню, вас сегодня доставили с сердечным приступом и магическим перенапряжением.

Поймав удивленный взгляд Синтии, Вано чуть улыбнулся и успокаивающе погладил женщину по плечу. К его радости, она не отшатнулась, даже не вздрогнула.

– Верно, Эн. Я сдам кровь и вновь лягу, не переживайте.

– Отлично. А вы, айла Тали, после процедурной сходите в столовую. Обед уже закончился, но вас накормят. Скажете только, что так велел зам главврача.

– Зам главврача? А это кто?

– Это я, – ответила Эн, усмехнувшись.

Звукоизоляция в госпитале была отличная – чтобы не мешать больным отсыпаться, пока по коридору круглосуточно кто-то бегает и гремит, – и тишина в палате за закрытой дверью казалась Виктории просто оглушительной.

А еще – вязкой, неприятной, словно болото, в котором можно задохнуться и утонуть.

Находиться здесь в одиночестве казалось мучительным. Но Виктория почему-то не ощущала привычного раздражения. Ей было тоскливо, хотелось плакать и даже выть, как раненой волчице, но злости она не чувствовала.