Непубликуемое

Я оказался слабее, чем думал или оттого, признаюсь, что моя любовь к тебе казалась больше, нежели я того хотел.

Она привычным женским движением втайне выжидательно и задумчиво провела язычком по горящим губам, вяло растянувшимся в растерянной улыбке, и, низко опустив голову с модно прибранными барашками, так, что острый подбородочек уперся в грудь, уже не смотрела на парня. Она не понимала, что могло случиться, из-за чего Алексей стал сух и нелюбезен, или раньше не хотел огорчать и утешал, или притворялся.

И вечные думы – вечные муки, почему и за что, если есть истинно вечная, заветная надежда: любить и быть любимой – накинулись на нее.

Он же что-то невнятно гудел, пока речь его вновь не обрела форму:

– Как ты могла? Да за ту ночь, что ты отсутствовала, я чуть с ума не сошел, а днем все больницы.., – он осекся в заунывном стоне. – Почему ты не позвонила? – Он в смятении выхватил из кармана переливавшегося плаща худую руку с шевелящимися пальцами и резко взмахнул: – Неужели ты любишь его?!

– Ах, нет! – По-детски звонкий голос ее, напоенный нежностью, был настолько мил, что обезоружил его.

– Разве? А восхищаться комплиментами поэта, не принимая мои? Как будто их нет, и меня будто не существует, и .., – его голос исчез вместе с дрожью.

– Ах, Алеша, я говорю затем, чтобы ты ценил меня. Не забывай, что я женщина.

– Я просил не вести игру! Не хватало быть марионеткой в спектакле! Во мне, признаться, просыпается ненависть.

– Но потерять, зайчик, боишься! – заведомо подготовленным безучастным, но дерзким, бьющим по самолюбию восклицанием поддела она. Именно поддела, не уколола и не ужалила, потому что иначе бы он взорвался, а так, без возражений, молча закутавшись плотнее в плащ, нырнул в глухой переулок.

Она посмотрела: высокая, сутулая фигура, мощные плечи, бодающиеся вдоль тела усталые руки и походка, неуверенная, шаркающая, как при качке…

Я остановился бездушно довольный своим выгодным холостяцким положением и, к сожалению, искренне порадовался семейной сцене, разыгравшейся в осеннюю морось.

Однако сладкая вонь раскуренного "Золотого руна" словно взбодрила, и опять я почувствовал, как кто-то невидимый цепкими пальцами нахально сдавливает горло, раздражая и усиливая не то любопытство, не то тягостное необоримое сочувствие, что подтолкнуло следовать за Алексеем. Ядвига куда-то исчезла.