Индульгенции

Мы выходим на два метра за пределы территории диспансера, где нас уже ждет парень, которому я предварительно заплатил аванс за то, чтобы он привел к проходной свою ухоженную породистую лошадь, потому что знаю, как Диана любит лошадей – она просто визжала от удовольствия, когда каталась на них раньше. И сейчас она улыбается, восхищенно лепечет, гладит покорно стоящую в не совсем подходящем месте кобылицу, и мы фоткаемся на телефон втроем – я, Диана и лошадь – в разных вариантах. Но уже спустя пару минут Диана говорит, что у нее все расплывается в глазах, и я отдаю остаток денег парню с лошадью, и мы начинаем путь назад.

Все же, я не рассчитал с этой прогулкой, и назад в онкоцентр я уже приношу Диану на руках – на радость санитарам и дежурному врачу. Она приходит в сознание уже в палате и готова расплакаться от того факта, что даже прогулка до ворот и обратно стала для нее непосильным испытанием, но я успокаиваю ее, как могу.

А могу я не очень хорошо, но, видимо, само мое присутствие ей помогает, и мы переходим на отвлеченные темы.

– Везде в мире прекрасно. Даже здесь, на самом деле, – говорит она, пока я пытаюсь запомнить ощущение ее ладони, лежащей в моей.

– Ты еще многое увидишь. Может, о чем-то ты будешь думать иначе, – пытаюсь развить мысль так, чтобы не было скучно.

– Да ну. Не бывает плохих мест. Просто мы так их называем, чтобы туда не ехать. Потому что не можем.

– Но ты же не поедешь, я надеюсь, в какую-нибудь папуасную страну во время гражданской войны за золото? – с улыбкой парирую ей в ответ.

– А почему это? Потом приедешь за мной, чтобы освободить из плена. Вытащишь, и мы поедем дальше.

– Тогда говори, куда готовить визу. Чтоб не в последний момент, – целую ее ладонь – бледную и холодную, несмотря на то, что в палате тепло.

– Мне принесли большой альбом с классными профессиональными фотками самых красивых мест мира. Подружки. Буду смотреть вечером, – хватается она и улыбается.

А я хочу плакать и кричать, но делаю вид, что мне интересно все, что она говорит – каждое слово.

Мне чертовски нелегко понимать, что она постоянно чувствует боль, осознает ее – даже сейчас, когда мы обсуждаем какие-то глупости. Когда она попала под нож с непроходимостью пищевода, боль тоже была, и она топила ее, но она могла выплыть на время. А сейчас она скорее задерживает дыхание, попадая под волну. Но то, что происходит сейчас, никто на ее месте не смог бы перенести более стойко.