Черное солнце

Но неужели это – все? Его плечи в светлой форме, облитой чаем для лучшей маскировки несколько дней назад, затряслись от беззвучного смеха. Он рос в Париже, потом – в Ливерпуле. С успехом и прилежанием окончил один из лучших колледжей Великобритании, и… сидел в окопе на краю земли, окруженной людьми, которые всего лишь выполняли свой простой человеческий долг, – пытались защитить свою землю от захватчиков.

В плотной ночной темноте Себ тщетно пытался рассмотреть чайные пятна на своей форме. Каким же безумцем нужно быть, чтобы вот так глупо использовать чай? Чай – это почти вода, его можно пить.

В Великобритании его пьют часто и много, из крохотных изящных чашечек, которые так задорно звенят, когда ударяются о блюдце.

Дзинь!

В ушах зазвенело, голова дернулась в сторону. Он упал. На левую сторону.

Жалко, что все – так. Так жалко! В Итоне ему прочили «большое, светлое будущее». А умирать приходиться в полной темноте.

Вот бы собрать ее в кулак и обменять хотя бы на глоток чая.

Хотя бы один глоток. Но вряд ли это получится, – его манеры теперь далеки от прошлого изящества. Но будь у него чай, он выпил бы его очень медленно, пробуя каждую каплю на вкус, так, чтобы она пропитывала губы. Мысли путаются, он снова улыбается.

Как странно, что он думает о чае, правда? Раньше Милн считал, что в последнюю минуту «вся жизнь проходит перед глазами», но нет, – только чай. О воде он думать боялся. При мысли о чистой, пресной, прозрачной воде можно было сойти с ума.

А еще было страшно думать о маме. Он хотел думать о ней, но не мог. Это было почти так же мучительно, как мысли о воде. Поэтому он думал о чае. Это почти вода. Его можно пить.

В голове Трюдо, ставшей от жажды такой глупой, была еще одна мысль. Но теперь это не важно. И все же, если вернуться к ней? Вот она, висит на крючке как красивая белая шляпа с широкими полями.

Любовь.

Не подумайте ничего такого, конечно у него были девчонки. Когда стал старше – девушки.

Ему хотелось вспомнить хотя бы одно из их лиц, но перед глазами была только темнота.

«…Все репрессии должны проводиться немедленно и сурово. Нельзя останавливаться перед сожжением деревень и посевов, так как опыт показал, что великодушие истолковывается как слабость и побуждает марокканцев к новым нападениям». Так воевала французская армия. И он, Себастьян Трюдо. Или Эдвард Милн?

Дзинь!

Новый залп.

Теперь ближе. Значит, скоро рифы придут за ним.