Счастливый покойник

Однако за несколько месяцев все привыкли к такому порядку, а Олимпиада Петровна даже начала рассуждать о том, что есть в некая особенная приятность в том, чтобы получить письмо из рук самого почтмейстера.

В доме Гривовых Колбовскому приходилось бывать не часто, но все же не реже раза в месяц. Основную переписку вели здесь Варвара Власовна и дочь Гривовых Ульяна, которая с завидной регулярностью писала престарелой тетушке, кузине Гривова, живущей в Саратове. То, что письмо пришло не ей, а Петру Васильевичу, само по себе уже было фактом, заслуживающим внимания.

Во всяком случае, внимания Колбовского, для которого человеческая жизнь уже давно измерялась потоком писем. А реакция Гривова на внезапное послание была тем паче удивительной, что за эти десять лет столь воодушевленным и счастливым Петра Васильевича не замечали ни разу. Именно поэтому новость о самоубийстве купца была столь неожиданной и пугающей.

И, как теперь он убедился, Варвара Власовна также сочла кончину мужа загадочным событием.

– А не могли бы вы мне сказать, что все-таки было в этом письме? – аккуратно спросил Колбовский у новоиспеченной вдовы.

– Если бы я знала! – Варвара Власовна драматично взмахнула рукой.

– Вы до сих пор его не прочли?! – изумился Колбовский. – Но, полагаю, в нем – ответ на ваши вопросы.

– Я нигде не могу его найти, – Варвара Власовна пристально взглянула на него и отставила стаканчик. – Понимаете? Оно исчезло!

– Вы уверены? – Колбовский нахмурился.

– Разумеется, я уверена! Я тут же обыскала его кабинет. Потом мы с Глашей перевернули весь дом! Его нет нигде. Оно пропало!

– Ульяна Петровна или кто-то из прислуги не мог прибрать?

– Нет, – Варвара Власовна сжала губы. – Никто бы не осмелился взять хоть что-то из бумаг Петра Васильевича – будь он живой или покойник. Вы понимаете, что это значит?

– Понимаю, – Феликс Янович кивнул. Дело казалось все более скверным, а под сердцем саднила знакомая заноза.

– Вы пойдете со мной в полицию? – умоляюще спросила Гривова.

– Да, я пойду с вами, – обреченно согласился Колбовский. Он знал, что теперь эта ноющая боль в груди не уймется, пока вся история с Гривовым не ляжет перед ним на сукне стола как сошедшийся пасьянс.

?

Если и было чувство, которое вело Феликса Яновича по жизни, то это было обостренное чувство справедливости. Оно было даже выше, чем вера в закон, которая тоже являлась одним из столпов его личности.