Целомудрие миролюбия. Книга третья. Миротворец

Я не могу соотнести себя с какой-либо толпой, организацией, структурой, либо системой, ибо я идеалист-индивидуалист, который не готов объединять народы, приводить в движение массы, разрушать, или созидать государства. Мой народ вселенский всемирный христианский. Но в то же время я мысленно один, и в том моя сила, у меня нет наставников, учителей, начальников, в моем мироустройстве все равны по духу, тем паче я сам никогда не стану возвышать себя над людьми, я, если хотите – проповедник истины. Евангельские заповеди необходимо вместить в мироустройство всей Земли, и начнем сие преображение с нас самих.

Юродством зовете вы мое поведение, безумием, помутнением разума, чудачеством. Иные зовут меня философом, мудрецом. Другие клянут меня, крича – предатель, глупец, выродок, трус, и тех последних я возлюблю более чем друзей своих, ибо они напоминают мне о том, что я не всесилен, наоборот, я немощен. Мне предстоит расширить узкий путь, который есть покой и мир, без коих невозможно стяжание Духа Святого. Мы созданы Творцом для того чтобы созидать и сохранять всё доброе и всё духовное, что есть в нас.

Но прежде нам предстоит многое разрушить и уничтожить, иными словами нам должно утилизировать все вооружения, необходимо будет подавить пропаганду насилия. Героизм и мужественность больше не будет ассоциироваться с убийцами, кои есть все люди когда-либо участвовавшие в войнах. Ныне героями назовут тех людей, кто вёл миротворческую деятельность, кто не брал в свои руки оружие, не участвовал в разжигании человекоубийства.

Вот ближайшие возможные достижения нашего нравственного бунта, который я возглавлю. И обещаю вам, насилие зла будет повержено ненасилием добра. Рано или поздно, преображенные совершенные люди будущего позабудут всякое зло, и мир позабудет боль сотворенную убийством.

В аудитории повисла тревожная тишина. Дыхание слушателей затаилось, пересохли рты готовые излить желчь брани противления. Однако всеобщее словесное поражение оказалось настолько проникновенным, отчего немота сковала, некогда словоохотливые языки, отчего те испуганно озирались, ища поддержки у соседей по разуму.

Былая дрожь в юном ораторе испарилась, как только он ощутил, сколь полна правды его речь. И люди присутствующие при рождении гения, в коем гениальна не идея, но мечта, распознали в нём ту перемену, то кроткое величье. То ли опережая время, то ли наоборот, запоздав, он властно попытался донести до слушателей блаженство будущего, картину мира после Воскресения.