Вышивальщица

Может, голова закружилась… А перила-то высоконькие на колокольне, сам оттудова не свалишься. Или помог ему кто? – сестра Агафья испуганно зажала рот рукой и торопливо закончила: – Такой он, високосный-то год. Беда на беде едет, бедой погоняет.

– Полгода уже прошло, а ничего плохого не случилось, – напомнила Арина, и сестра Агафья замахала на неё руками:

– Молчи! Беда услышит, в гости припожалует.

– Так ворота закрыты, кто её впустит?

– Ей ворота не помеха.

– А почему тогда говорят: «Пришла беда, отворяй ворота»? – не сдавалась Арина.

Молодая монахиня вскидывала на неё глаза:

– Всё смеёшься, зубоскалка. Грешно в пост смеяться.

– Обзываться тоже грешно!

Глаза у Агафьи светлые – будто выгоревшие на солнце. Хотя солнце она видит только когда работает в огороде. А в короткие минуты отдыха присаживается рядом с Ариной, с которой они подружились, и рассказывает – поминутно оглядываясь, не слышит ли кто. Арина с тревогой смотрит на её лицо, с которого этим летом исчезли краски: скулы обтянуты тонкой сероватой кожей, щёки опали, глаза ушли глубоко в подглазья, а взгляд тусклый, безжизненный.

Петров пост не такой строгий, как Рождественский, а Агафья выглядит совсем больной.

Арина сделала страшные глаза и вытащила из кармашка платья подаренный Настей шоколадный батончик.

– Что ты, что ты! – испугалась сестра Агафья. – Грешно в пост-то… Ешь сама. Всё равно ведь съешь.

– Я одна не буду. Давай пополам! В аду вдвоём веселей будет. – Глаза Арины смеялись, и Агафья не выдержала.

Батончик они разделили пополам и съели, заговорщически поглядывая по сторонам и облизывая губы. Обёртку Арина закопала.

– А тебя до пострига как звали?

– Натальей крестили. Наташей.

– А можно мне тебя крещёным именем звать, когда не слышит никто?

– Можно. Тебе скажешь нельзя, дак ты всё равно назовёшь…

– Завтра приходи, я ночью яблок нарву в саду, угостимся.

– Грех это, до яблочного спаса рвать. Да ночью, да – скрадом! Накажет Господь. Кто ж тебя надоумил-то?

– Никто не надоумил, я сама.

Тебе витамины нужны, ты же болеешь, вон, серая вся. В саду яблок много, все ветки усыпаны. Белый налив поспел уже. Грушовка. Ну и другие… почти поспели. Ночью плохо видно. Машка Горшенина ствол руками обхватит и раскачивает, а мы собираем, которые упадут. А которые не соберём, подумают, падалицы.

– Так ты не одна в сад пойдёшь?! – ужаснулась сестра Агафья.

– Не трясись. Мы с девчонками почти каждую ночь ходим, когда луна ущербная.